Bekannte deutsch-jüdische Wissenschaftler und

Weniger bekannte Seiten aus ihren Leben.

 

Guten Abend!

Gestatten Sie bitte, dass ich mich zunächst vorstelle. Ich heiße Alexander Kipnis, der       berühmte Bas Alexander Kipnis haben gemeinsame Vorfahren aus Stetl Uschomir in Belarus (nördlich von Zhitomir).

Nun sollte ich erklären, wie das Thema des heutigen Vortrags entstand. Von Haus aus bin ich Chemiker, mein Gebiet war Physikalische Chemie und ich beschäftigte mich mehreren Jahrzehnten mit Forschungen auf diesem Gebiet. Gleichzeitig interessierte ich sehr mit der Geschichte meines Gebiets. Als ich mit 63 Jahren hier gekommen war, wurde es bald klar, dass eine Forschungsarbeit für mich schon unzugänglich ist. So entschied ich mein altes Hobby zu meiner Hauptbeschäftigung zu machen. Insbesondere arbeitete ich für einige biographischen Reihen und verfasste insgesamt über 170 Kurzbiographien von deutschen Naturwissenschaftlern, aber auch von Ingenieuren und Medizinern. Dabei fand ich in verschiedenen Archiven und auch dank Kontakten mit Verwandten der betreffenden Persönlichkeiten viele interessanten Einzelheiten, die zu gedruckten Biographien nicht gehörten. Selbstverständlich waren für mich Schicksale von jüdischen Wissenschaftlern besonders nah. Aus mehreren Dutzenden wählte ich nur 5 Gelehrten, über die ich erzählen möchte. Außerdem wäre es wichtig, das heikle Problem der Beziehungen zwischen Deutschen und Juden in der Wissenschaft Deutschlands zu besprechen. Wollen wir sehen, ob die Zeit dafür noch reicht.

Nach allen diesen vorläufigen Bemerkungen – endlich direkt zum Thema.

Ich beginne mit Heinrich Hertz (1857-1894), dem berühmten Entdecker der Radiowellen. Nach ihm ist die Einheit der Frequenz benannt, die Maßeinheit für Schwingungen. (Ein Hz bedeutet ja: eine Schwingung pro Sekunde, 30 Hz z.B. also 30 Schwingungen pro Sekunde). Heinrich Hertz machte seine bedeutendsten Entdeckungen als Physikprofessor an der TH Karlsruhe. [BILD]

Apropos: Das erste Radiogramm der Welt – es wurde von Alexander Popow im Jahr 1895 aus einem Gebäude der Universität St.-Petersburg in ein anderes Gebäude gesendet – lautete: „Heinrich Hertz“.

Eigentlich war Hertz kein echter Jude: Er wurde als Sohn eines getauften Juden -eines hoch angesehenen Advokaten in Hamburg - geboren, seine Mutter war nicht jüdisch. Vielleicht spielten jüdische Gene eine Rolle, denn Hertz zeigte sich schon als Bub sehr begabt und geschickt, sowohl geistig wie auch bei Handarbeiten. Dazu gibt es folgende Anekdote: Der Bub lernte bei einem Meister das Drehen. Nach vielen Jahren prahlte Hertz‘ Mutter vor diesem Meister, dass ihr Sohn Professor sei. „Wie schade", erwiderte dieser, "er könnte ein ausgezeichneter Dreher werden“. Dieses Gespräch beschrieb die Mutter in ihrem Tagebuch, das ihre Tochter 1927 publizierte.

Andere Geschichten dagegen sind leider nicht so lustig. Im Dritten Reich wurde Hertz' postumer Ruhm durch postume Hetze ersetzt, denn er galt ja als „Halbjude“. Seine Witwe und die beiden Töchter mussten schon bald (i. J. 1936) emigrieren. Man schlug sogar  von deutscher Seite vor, die Maßeinheit der Frequenz von "Hertz"  in  "Helmholtz"  umzubenennen. Das wäre nicht mal teuer, weil die Abkürzung Hz unverändert bleiben könnte. International fand dieser Vorschlag jedoch keine Akzeptanz und blieb ohne Folgen.

In Karlsruhe mangelte es aber nicht an Bemühungen, die Bedeutung von Hertz zu verschweigen oder zu verleugnen. 1938 erschien dort eine Schrift, die die sog. „Mannschaft“ der Fakultät für Physik anlässlich des "Reichsberufswettkampfs“  lieferte. Ihr Titel lautete: „Heinrich Hertz in seinem Wirken und Schaffen, unter besonderer Berücksichtigung seiner rassischen Gebundenheit“. In dieser Schrift bemühten sich die Autoren zu beweisen,  dass die experimentellen Arbeiten von Hertz durch seine arische Hälfte gekennzeichnet seien, die theoretischen Arbeiten  jedoch – durch sein jüdisches Blut. Und mit diesem lächerlichen Machwerk wurde die Mannschaft „Reichssieger“ in der Sparte Naturwissenschaft!  Dokumente dazu fand ich im Universitätsarchiv Karlsruhe.

Abrunden möchte ich aber mit einer kleinen Geschichte über Hertz mit Happy End:  Eine Tochter von Hertz - sie war Bildhauerin -, schuf eine Bronzebüste des Vaters, die im Jahr 1925 anlässlich des Festes zu „100 Jahre Bestehen der TH Karlsruhe“ im Ehrenhof der TH eingeweiht wurde. Das war eben gegenüber des Gebäudes, in dem die Radiowellen entdeckt worden waren. Später, im Dritten Reich, wurde verlangt, dass die Büste zum Einschmelzen gebracht werden müsse. „Zu Befehl“, antwortete der Hausmeister, und die Büste verschwand.      Nach dem Ende des „tausendjährigen Reichs“ war Rudolf Plank der erste Nachkriegsrektor. Er war schon 1931 Rektor gewesen und kannte seitdem den zuverlässigen alten Hausmeister. Ihm klagte er eines Tages: „Nur schade, dass die Büste von Hertz hier fehlt“.    „Einen Moment“, antwortete ihm der Hausmeister und ging weg. Nach wenigen Minuten kehrte er zurück, lachend vom Mund bis an die Ohren, mit einer Karre, auf der die Bronzebüste lag. Heute steht die Büste wieder  auf ihrem angestammten Platz. Diese Geschichte hat mir Klaus-Petr Hoepke, der Gründer und  erste Archivar des Uniarchivs Karlsruhe erzählt. ( Leider ist dieser edle Mensch längst verstorben.)

Von dem sog. Halbjuden Hertz möchte ich zum Volljuden Albert Einstein (1879-1955) weitergehen. Zu dieser berühmten Persönlichkeit erwähne ich nur ein paar von den wenig bekannten Einzelheiten.

Eine  weit verbreitete Legende lautet, dass Einstein ein sehr schwacher Schüler war. Tatsächlich aber war er in der Grundschule der Erste. Auch im Gymnasium war er einer der Besten. Vermutlich entstand diese Legende aufgrund einer Äußerung Einsteins, dass er das autoritär geführte Gymnasium nicht leiden mochte. Bereits damals war ihm schon jeglicher Zwang zuwider. Dazu noch ein Detail: Im Matura-Aufsatz schrieb der 17jährige über seine Lebenspläne, dass er sich mit theoretischer Physik beschäftigen wolle. Zum Schluss fügte er hinzu: „Darüber hinaus hat die wissenschaftliche Tätigkeit eine gewisse Unabhängigkeit, die mir sehr gefällt“.

Springen wir in das Jahr 1919, in welchem zwei astronomische Expeditionen zur Beobachtung der  vollen (totalen?) Sonnenfinsternis auf der Südhalbkugel durchgeführt wurden. Insbesondere sollte dabei die Voraussage Einsteins überprüft werden, ob sich das Licht im Schwerefeld von Himmelkörpern auf einer gekrümmten Laufbahn fortpflanze.

Auf die Ergebnisse wartend, bemerkte Einstein: „Wenn diese Voraussage bestätigt werde, redet man in Deutschland über den Erfolg des deutschen Gelehrten, wenn sie aber nicht bestätigt werde, spricht man über den Misserfolg eines Juden. In Frankreich dagegen würde man sprechen entweder über den Erfolg eines jüdischen Gelehrten oder über den Misserfolg der deutschen Wissenschaft“.

 

Bekanntlich wurde die Voraussage bestätigt, und dies verwandelte Einstein  plötzlich in einen Medienstar, was ihn übrigens bis zum Lebensende plagte.

Gleichzeitig wurde er aber zur Zielscheibe antisemitischer Angriffe. Die berüchtigte Dolchstoßlegende verstärkte  den Antisemitismus in Deutschland ungeheuer. Außerdem richtete sich die Bewegung der sog. “Deutschen Physik“ gegen Einstein. Die Hauptantreiber dabei waren zwei bedeutende Experimentalphysiker - beide Nobelpreisträger - nämlich Johannes Stark und Philipp Lenard (übrigens beide Schüler von Hertz). Sie behaupteten, dass die echte deutsche Physik rein experimental sei und dass die Relativitätstheorie Einsteins nur ein jüdisches ausgeklügeltes Hirngespinst darstelle. Im September 1920, bei der Versammlung deutscher Naturforscher und Ärzte, kam es zu direkten Auseinandersetzungen zwischen Einstein und diesen beiden  Prominenzen. Der Streit artete zwar nicht  in Handgreiflichkeiten aus, aber Einstein bekam viele Beleidigungen zu hören. Diese öffentliche Konfrontation leistete weiter starken Vorschub zu Angriffen gegen den Juden Einstein.

Deswegen beschloss er, auf längeren Reisen sich ein paar Jahre fern vom antisemitischen Deutschland zu halten. Charakteristisch für ihn, dass er auf die Reise nach Stockholm verzichtete, um seinen Nobelpreis für Physik im Dezember 1920 entgegen zu nehmen, und stattdessen seine Reiseplanung fortsetzte.

Im Jahr 1921 reiste Einstein zwei Mal durch die USA, um Gelder für die zionistische Sache zu sammeln. Bei der ersten Fahrt hatte er eingewilligt, gemeinsam mit Chaim Weitzmann Spenden zu sammeln. Ihm war klar, dass man ihn nur wegen seines Namens, wegen dessen werbewirksamer Kraft brauchte, und sagte darüber mit Humor: „Ich musste mich herumzeigen lassen wie ein prämierter Ochse, unzählige Male in großen und kleinen Versammlungen reden". Trotzdem fand er auch einige Tage für wissenschaftliche Vorträge in Princeton über die Relativitätstheorie. Später, ab 1932, lebte Einstein dort bis zu seinem Lebensende.

Ähnlich, nur ohne Weitzmann, lief es bei der zweiten Amerika-Reise. Besonders

fleißig sammelte er finanzielle Mittel für die Hebräische Universität in Jerusalem, die 1918 auf dem Skopus-Berg symbolisch gegründet worden war.

Im Februar 1923, aus Japan zurückkehrend, kam Einstein nach Palästina. Er übergab das gesammelte Geld  der Verwaltung der Universität und hielt mehrere öffentlichen Reden. Bei der ersten, auf dem Skopus-Berg, sprach Einstein mit Tränen in Augen, er war tief bewegt. Zudem besuchte er auch einige Kibutzim und war sehr beeindruckt durch die Arbeit von zionistischen Pionieren. Ihm selbst wurde eine besondere Ehrung zuteil: Die junge Stadt Tel Aviv ernannte Einstein zu ihrem ersten Ehrenbürger. Die Stadt war erst vierzehn Jahre zuvor in den Dünen am Mittelmeer gegründet worden und hatte inzwischen 20.000 Einwohner. Ein Ende des Wachstums war nicht abzusehen. Einstein schrieb davon begeistert: „Die Tätigkeit der Juden in wenigen Jahren in dieser Stadt erregt die höchste Bewunderung. Moderne hebräische Städte werden aus dem Boden gestampft mit regem wirtschaftlichem und geistigem Leben. Ein unglaublich reges Volk, unsere Juden!“  Für die Verwaltung der Universität war der Name Einstein von großer Bedeutung und sie wählte ihn zum Präsidenten des Kuratoriums. Obwohl Einstein nie mehr Palästina besuchte, war er mit der Hebräischen Universität lebenslang verbunden und vererbte ihr alle seine Schriften, wie auch seinen gesamten Besitz

Einstein kehrte erst 1925  nach Deutschland zurück.

Ich vermute, dass die lange Abwesenheit ihm das Leben rettete. Der Mord von Walther Rathenau, mit dem Einstein befreundet war, bestätigt diese Vermutung, denn arische Patrioten hätten möglicherweise auch ihn gerne umgebracht.

Auf ganz anderer Seite zeigten sich die Reisen Einsteins von großer Bedeutung für Deutschland: Einstein hat damit – und er hielt Vorträge weltweit – in Frankreich, in Japan, in Süd Amerika – einen entscheidenden Beitrag zur Überwindung des Boykotts der deutschen Wissenschaft nach dem II. Weltkrieg geleistet.

Es ist zu betonen, dass Einstein lebenslang sich als Jude verstand. Judentum war für ihn nicht die Konfession – bereits mit 12 Jahren erklärte er sich als konfessionslos, – sondern die „Schicksalsgemeinschaft“, Juden waren für ihn „Stammbrüder“.

Was ich über Einstein als Letztes anführen möchte, ist ein Zitat aus einem seiner Briefe:„Der Mensch denkt und Gott lenkt. Manchmal gibt er aber dieses Amt an des Teufels Großmutter ab“,

 Nun zu einem weiteren enialen Nobelpreisträger, zu Fritz Haber (1868-1934). Der Preis wurde ihm zuerkannt für die Synthese von Ammoniak, direkt aus Stickstoff und Wasserstoff. Haber, damals an der TH Karlsruhe, konnte dies erreichen unter Anwendung von Katalysatoren und unter hohem Druck. Dieses Verfahren wurde in Ludwigshafen in der BASF industriell technisch realisiert. Dadurch wurde die gesamte chemische Industrie weltweit grundlegend verändert und Haber zum Millionär.  Doch dies ist nicht ist mein Hauptgesichtspunkt.

Haber war das volle Gegenteil Einsteins.

Während Einstein  sich ganz bewusst als Jude verstand, galt für Haber das Judentum nichts. Ihm war seine jüdische Abstammung hinderlich, denn sie störte seine Karriere. Nachdem Haber sein durch den Vater finanziertes Studium beendet hatte, ließ er sich mit 24 Jahren taufen. Dies bedeutete das Ende der Verbindungen zu seiner Familie.

War Einstein eher heimatlos, gab sich Haber dagegen als ein glühender Patriot Deutschlands.

Ehrgeiz war für Einstein absolut fremd, Haber, dagegen, war äußerst ehrgeizig.

Einstein war Einzelgänger, Haber glänzte als hervorragender Organisator der Wissenschaft, z. B. als Leiter von Instituten. Insbesondere lieferte Haber entscheidende Beiträge zur Entwicklung der Kaiser-Wilhelm-Gesellschaft (sie wurde nach dem 2. Weltkrieg als "Max-Planck-Gesellschaft" wieder zum Leben erweckt).

Ab 1912 leitete Haber das "Kaiser-Wilhelm-Institut für Physikalische Chemie und Elektrochemie" in Berlin, das nach seiner Initiative eingerichtet worden war.          Ihm gelang es, zwei zukünftige Nobelpreisträger, nämlich Albert Einstein und Richard Willstätter (über ihn wird noch die Rede sein) für Berlin zu gewinnen. Haber konnte bei allen maßgebenden Stellen durchsetzen, dass diese Gelehrten, zwar zu Professoren der Berliner Universität berufen, aber völlig frei von Dozentenpflichten sich nur mit eigenen Forschungen beschäftigen konnten. Mit diesem Argument überzeugte Haber Willstätter und Einstein, nach Berlin zu kommen. [FOTO?]

Ich muss zugeben, dass dieser geniale Mensch mir unsympathisch ist, und die wenigen Episoden aus seinem Leben, über die ich nun erzählen werde, eher traurig sind.

Die erste: Habers Einstellungen waren völlig preußisch geprägt: Der Staat sei über alles, man müsse ihm dienen, ohne wenn und aber. Als ehrgeiziger Gelehrter strebte Haber nach Kontakten zu hohen Behörden, besonders beim Militär. Der Krieg gab ihm Möglichkeit, an wichtigen staatlich-militärischen Entscheidungen teilzunehmen. Die weitreichendste und schlimmste war die Entscheidung, chemische Waffen einzusetzen. Obwohl die Idee, chemische Waffen zu planen, von Seiten des Militärs stammte, war es Haber, der sie realisieren konnte. Nach mehreren Monaten akribischer Vorbereitungen wurden  (am 22. April 1915)   etwa 150 000 Kilogramm Chlorgas aus tausenden Ballonen auf die 6 Kilometer langen Front von Ypern über die englisch-französischen Truppen frei gesetzt. Die Anzahl der Opfer wird in der Literatur auf 3 bis 15 Tausend geschätzt. Jedenfalls waren es viele Tausende.

Der Tag des 22. April  (1915)  stellt  eine Zäsur dar, den Anfang des Zeitalters der Massenvernichtung in der Geschichte der Menschheit – so bezeichnen Historiker diese Katastrophe.

Als Zweites  muss erwähnt werden, dass Haber wohl seine Frau Clara, geborene Immerwahr, in den Selbstmord getrieben hat. Sie war eine außerordentlich begabte Dame. Ebenso wie Haber stammte sie aus Breslau. Für damals war es ganz ungewöhnlich, dass ein Mädchen nicht nur Chemie studieren, sondern auch ausgezeichnet promoviert werden konnte. [FOTO]       Um 1890 verliebten sie sich  und als Haber in Karlsruhe angestellt wurde, heirateten sie dort. Bei ihrer Heirat hoffte Clara darauf, mit Haber zusammenzuarbeiten, so wie es während des Studiums war. Es wurde aber ganz anders: Sie sollte nur einfache Hausfrau werden und dabei zusätzlich den schwierigen Charakter und die wechselhaften Launen Habers ertragen. Die militärischen Einstellungen ihres Mannes kritisierte sie grundlegend. Die Tragödie von Ypern bildete für Clara den entscheidenden letzten Tropfen. Während ihr Mann seinen Triumph und seine Beförderung zum Hauptmann feierte [FOTO?], schrieb sie ihren letzten Brief und erschoss sich mit Habers Dienstwaffe. Haber vernichtete den Brief und eilte sofort an die Ostfront, um auch dort den Einsatz chemischer Waffen einzuleiten.

Das Ende Habers war für ihn persönlich schlimm. Im Dritten Reich ignorierte man alle seine wissenschaftlichen Verdienste. Er wurde aus seinem Institut, das er mehr als zwei Jahrzehnte erfolgreich geleitet hatte, vertrieben, musste emigrieren und starb in der Schweiz,  physisch und psychisch zermalmt. Ich glaube, es war wie eine Vergeltung von Oben.

Jetzt, wie schon angekündigt, über den Nobelpreisträger Richard Willstätter (1872-1942). [BILD]                                                

Zunächst eine lustige Charakteristik seiner Mutter, die ich aus den Lebenserinnerungen Willstätters entnehmen konnte. Sie verkörperte eine echte jüdische Mama, immer getrieben von der Sorge, ob ihr Söhnchen gut vorankomme. 1902 wurde Willstätter außerordentlicher Professor in München, und 1905 Ordinarius in Zürich, aber für die Mutter war es noch nicht genügend. Erst als ihm 1915 der Nobelpreis für die Entschlüsselung der Konstitution von Chlorophyll verliehen wurde, fand sie, dass man ihren Sohn endlich richtig einschätzte.

Das Leben Willstätters war jedoch fast immer schwierig und bitter. Bereits in der Schule litt er unter antisemitischen Beleidigungen. Als er Chemie in München studierte, versuchte sein Lehrer, Adolf von Bayerer, ihn zu überzeugen, sich taufen zu lassen, um seine wissenschaftliche Karriere zu sichern. Willstätter fand es unwürdig und blieb Jude, was ihm viele Schwierigkeiten bereitete.

Adolf von Bayerer (1835-1917) erhielt 1905 den Nobelpreis für seine Arbeiten über Chemie und industrielle Produktion von Farbstoffen. Interessant ist das Detail, dass von Bayerer selbst jüdischer Abstammung war, seine Familie aber seit drei Generationen bereits christlich war.

Trotz Willstätters Ablehnung gegenüber einer Taufe, unterstützte Bayerer seinen talentvollen Schüler und konnte ihn als außerordentlichen Professor in seinem Institut anstellen. Als Bayerer in Ruhestand ging, empfahl er Willstätter als seinen Nachfolger. So wurde Willstätter, obwohl Jude, jedoch Nobelpreisträger (1915 Chemie), zum Frühjahr 1916 nach München berufen. Während der ersten Nachkriegsjahre konnte er durchsetzen, dass für sein Institut 1921-1922 ein zusätzliches Gebäude ( der „Willstätter-Bau“) errichtet wurde, mit  einem große Baeyerer-Denkmal vor dem Eingang.

Wie ich bereits erwähnte, tobte  im Nachkriegsdeutschland der Antisemitismus. In der Universität München wurden Flugblätter verbreitet, wie etwa: „Deutsche Studenten, lasst nicht zu, dass Juden euch lehren“. Willstätter selbst wurde Opfer einer tätlichen Bedrohung, man wollte ihn verprügeln. Alles dies konnte er aber standhaft durchhalten.

Im Frühjahr 1924 verzichtete die Fakultät darauf, als Nachfolger des große Kristallografen Paul von Groth, seinen bedeutenden Schüler, den Juden Victor Goldschmidt zu berufen – eben, weil dieser Jude war. Als Willstätter einwandte, man solle über einen Kandidaten nach dessen Leistungen und Fähigkeiten, nicht nach seiner Konfession entscheiden, hielt man ihm vor, dass ein Jude den anderen Juden unterstütze. Dies war zu viel, und Willstätter erklärte seinen Rücktritt. Obwohl über 300 seiner Studenten und mehrere Professoren ihn zu bleiben baten, ging er zum Ende des Sommersemesters 1925. Er musste sein großes Dienstgebäude verlassen, zog in ein kleines bescheidenes Haus, wo er privat zu arbeiten versuchte. Bis 1932 publizierte er in deutschen Zeitschriften seine Arbeitsergebnisse und Übersichtsartikel.

Nach der Pogrom-Nacht (Kristall-Nacht) konnte Willstätter im März 1939, unter Verlust seines gesamten Besitzes, in die Schweiz fliehen, wo er nach drei Jahren verstarb. In der Schweiz unterstützte ihn ein ehemaliger Mitarbeiter, der auch seine Lebenserinnerungen postum herausgab. Der Nobelpreisträger und Nachfolger Willstätters in München, Heinrich Wieland, bezeichnete Willstätter als ein „Opfer des politischen Vandalismus“.

 Als Nächstes habe ich vor, über einen Gelehrten zu erzählen, der zwar kein Nobelpreisträger war, jedoch ein bedeutender Biochemiker und Pharmakologe. Sein Name: Philipp Ellinger (1887-1952). Er war Sohn eines sehr reichen und angesehenen Frankfurter Unternehmers und hatte keine materiellen Sorgen. So konnte er lange studieren und zweimal promoviert werden, in beiden Fällen magna cum laude – zunächst in der Chemie (1911, Universität Greifswald), dann in der Medizin, Fach Pharmakologie (Heidelberg, Februar 1914).

Bei Kriegsausbruch meldete sich Ellinger sofort als Freiwilliger. Er war ja Patriot Deuschlands und liebte seine Heimat aufrichtig. Er erhielt eine militärische Ausbildung und wurde im Oktober 1914 zum Unterarzt ernannt. Ab dieser Zeit war er bis Ende 1918 an verschiedenen militärischen Stellen eingesetzt, zuletzt als Oberarzt. Ihm wurde n Eiserner Kreuz und mehrere badischen Militärauszeichnungen zuteilo. [FOTO]

Als Volontärassistent am Pharmakologischen Institut in Heidelberg blieb Ellinger mehrere Jahre als erfolgreicher Forscher tätig, bis er 1925 zum außerordentlichen Professor ernannt wurde. Das ersehnte Ordinariat erhielt E. erst später, als er zum SS 1932  an die Medizinische Akademie Düsseldorf berufen wurde.

Hier möchte ich diese kurze Lebensbeschreibung unterbrechen, um zu erzählen, wie ich im Jahr 2009 ein Foto von ihm als Professor für eine biographische Reihe ausfindig zu machen versuchte. Das war wirklich spannend: Im Archiv der Düsseldorfer Akademie gab es nichts, denn durch den 2. Weltkriegs war Vieles für immer verloren. Dann hoffte ich, das Foto in der Münchener Medizinischen Wochenschrift zu finden. Diese angesehene medizinische Zeitschrift feierte im Jahr 1933 ihr 80jähriges Bestehen. Im ersten Heft des 80. Bands erklärte die Redaktion, dass eine Beilage über die deutschen medizinischen Werkstätten mit Fotos bei jedem Heft publiziert werde. Die Beilage zum ersten Heft war Aachen gewidmet, zum zweitem – Berlin, zum dritten – Bonn. Die Beilage zur vierten Nummer, vom 28. Januar 1933 sollte über Düsseldorf berichten. Ich bestellte den Band 80 in der Uni-Bibliothek Heidelberg – und zu meiner Enttäuschung fand sich keine Beilage zum vierten Heft. Die weiteren Beilagen – über Gießen, Göttingen usw. fehlten nicht. Ich war beharrlich und sah den Band 80 in sechs weiteren Bibliotheken Deutschlands durch – mit demselben Ergebnis!

 Erst dann verstand ich, wo der Hund begraben lag. Das vierte Heft mit der Beilage über Düsseldorf erschien zwar vor der Machtübernahme am 30. Januar 1933, aber die gesamten 52 Hefte gingen zu einem Buchbinder erst Anfang 1934. Damals war wohl schon ganz klar, dass keine positive Information über Juden erlaubt sei, so wurde die Beilage mit dem jüdischen Foto entnommen. Die weiteren Beilagen waren schon sozusagen zeitgemäß, weil die Münchener Redaktion sofort, selbst ziemlich braun, die Zeitschrift umorientierte. Als mir dies klar wurde, bestellte ich die erwünschte vierte Beilage aus der Schweiz. Dort betrieb man keine Rassensäuberung, und ich konnte endlich das ersehnte Foto in Augenschein nehmen.

Nach dieser Abschweifung nun einige Worte über das Schicksal Ellingers.

Als im April 1933  den Juden der Boykott erklärt und das sog. „Gesetz zur Wiederherstellung des Berufsbeamtentums“ eingeführt wurde, hatte Ellinger sofort die Lage richtig eingeschätzt. Er verzichtete auf die Möglichkeit, ein Sonderrecht für die jüdischen Kriegsteilnehmer zu beanspruchen, nämlich weiter ihre Stellen zu behalten, und entschied sich, nach England zu emigrieren. Der Abschied von dem Heimatland, das ihm zur Stiefmutter geworden war, verlief schmerzhaft, insbesondere wegen der vielen begonnenen Arbeiten.  Er beeilte sich, seine Forschungen zu beenden. Sein Schwanengesang in Deutschland war die Entdeckung von Riboflavinen, zu denen das Vitamin B12 gehört, eine Entdeckung, die die Geschichte der Biochemie bezeugt. Verloren aber ging das gesamte Vermögen Ellingers.

Im Frühjahr 1934 kam Ellinger mit seiner Familie nach England und dank der Unterstützung dortiger Kollegen bekam er eine Anstellung am Lister Institut für Präventive Medizin in London. Er war ja angesehener Professor mit internationalem Ruf. Er und seine Familie hatten das Glück, die britische Staatsangehörigkeit vor dem Kriegsausbruch zu erhalten, die Einstufung als  „feindliche Ausländer“ blieb erspart.

Nach dem Krieg hat man Ellinger auf den Düsseldorfer Lehrstuhl eingeladen – um die frühere Ungerechtigkeit auszugleichen. Er lehnte aber diesen Ruf ab und blieb in London. Viele interessante Informationen über die englische Periode des Lebens Ellingers und dessen Familie konnte ich von seiner jüngsten Tochter Gabriele bekommen, die damals noch in Schottland lebte.

Soweit mit dem ersten und längsten Teil meines Vortrags. Aus Dutzenden von bedeutenden deutsch-jüdischen Wissenschaftlern konnte ich nur über fünf Gelehrte etwas erzählen.

 Jetzt möchte ich kurz ein heikles Problem ansprechen, und zwar das gegenseitige Verhalten deutscher nichtjüdischer und jüdischer Wissenschaftler in Deutschland.

Zunächst zur Mehrheit der  Deutschen. Es gab – und wahrscheinlich  gibt es auch heute – ein breites Spektrum von Einstellungen und Verhalten.

Auf der eine Seite standen die überzeugten Antisemiten. Der Antisemitismus in Deutschland hat ja eine  Jahrhunderte lange Geschichte, aber in der Wissenschaft selbst entstand dieses Thema erst im Kaiserreich. Früher wurde darüber einfach nicht geredet und nahezu keine Juden in dem akademischen Leben.

Aber im Jahr 1879 publizierte Heinrich von Treitschke (1834-1896), Professor der Geschichte in Berlin, eine Denkschrift „Unsere Ansichten“, wo er verlangte, mit dem jüdischen Einfluss in der deutschen Gesellschaft Schluss zu machen. Seine berüchtigt-berühmte Phrase:  „Die Juden sind unser Unglück“    wurde später von den Nationalsozialisten mit Begeisterung übernommen.

In der Weimarer Republik verbesserte sich die Einstellung nicht wesentlich.

Hier das kuriose Beispiel eines bedeutenden Physiologen und Medizinhistorikers namens Achelis (1898-1963). Bei der Taufe gab ihm der Vater den Vornamen "Daniel". Dieser Vorname, recht biblisch-jüdisch, ärgerte ihn, und Achelis nannte sich ab 1925 "Johann". Als er 1934 Ordinarius für Physiologie wurde [FOTO], machte er die Heidelberger Akademie der Wissenschaft „judenfrei“ , wobei er damit begann, die Sitzungen, an denen die jüdischen Mitglieder teilnahmen, demonstrativ zu ignorieren.

Nun zur anderen Seite des erwähnten Spektrums, zu Deutschen, die Juden respektierten und unterstützten, obwohl dies im Dritten Reich lebensgefährlich war.

Ich möchte hier als vorbildliches Beispiel den Münchener Psychiater Kurt Schneider (1887-1967)  nennen [FOTO]. Er leitete die psychiatrische Klinik eines großen Krankenhauses und versteckte jüdischen Kollegen und Patienten in der Infektionsabteilung seiner Klinik. Die Inspektoren der NS-Behörden durften dorthin nicht. So konnte er Juden retten – und dies in der Zeit, in welcher  nahezu alle deutschen Ärzte ihren Hippokratischen Eid vergessen zu haben schienen.

Den Namen Heinrich Wieland (1877-1957) habe ich schon erwähnt. [FOTO] Der Nationalsozialismus war ihm verhasst. Dazu eine Anekdote. Im Jahr 1934 hielt er eine Chemievorlesung über Phosphor und betonte, dass dieses Element für die Funktion des menschlichen Gehirns äußerst wichtig ist – und in demselben Atemzug: „Deutschland leidet unter Phosphormangel“. Obwohl sofort eine Denunziation folgte, wagte man noch nicht, gegen ihn als den echten Arier, dazu Nobelpreisträger, Sanktionen anzuwenden.

Wieland half aus ihren Anstellungen vertriebenen Juden, indem er sie in sein Institut aufnahm und bei Emigration zu unterstützen versuchte. Ein besonderer Fall war dabei Richard Willstätter. Wieland wusste, dass ihm Mittel für die Emigration fehlten, dass er aber auch kein Geld-Geschenk annehmen würde. So kaufte er von Willstätter verschiedene Möbel und andere Gegenstände, die er eigentlich gar nicht benötigte. Später wurden einige dieser gekauften Dinge zu wirklichen Reliquien. Ich habe sie selbst im Haus von Theodor Wieland, dem Sohn Heinrich Wielands, in Schlierbach bei Heidelberg gesehen.

 Schließlich sollte ich aber auch sog. „jüdisch versippte“ Deutsche erwähnen, das heißt: Deutsche, die jüdische Frauen hatten und sich nicht trennen wollten. Sie verrieten ihre Frauen nicht, retteten sie und setzten sich selbst Verfolgungen aus. Ich möchte hier wenigstens zwei solche edlen Männer nennen – den Botaniker und Genetiker Friedrich Oehlkers (1890-1971) und den Kreislaufforscher und Arzt Karl Matthes (1907-1962). Beide waren bedeutende Spezialisten und beide sollten heftige Schwierigkeiten ertragen. Darüber zu erzählen fehlt aber hier die Zeit, Ihre Biographien in deutscher Sprache wurden von mir im Internet publiziert.

Abschließend kurz zum Thema  "Juden in Deutschland": Wie jede Minderheit befanden sie sich immer in zwiespältiger Lage. Aber gerade der jüdischen Minderheit erging es besonders schlimm, weil es Judenhass bereits seit vorchristlichen Zeiten gab und er sich seitdem immer weiter entwickelte und immer neue Facetten erwarb.

Über viele Jahrhunderte lebten die Juden isoliert. Dank Moses Mendelsohn (1729-1788) begann bei den Juden durch Aneignung der deutschen Sprache und Kultur ein Anfang der Assimilation von Juden in Deutschland.

 Eine charakteristische Einzelheit dazu: Nachdem Treitschke, wie erwähnt, seine antisemitische Schrift publiziert hatte, proklammierte der berühmte Historiker Theodor Mommsen (1867-1903) in seinem Aufsatz „Auch ein Wort über unser Judentum“ den Standpunkt, dass der einzige Ausweg, sich vor dem Antisemitismus zu retten, die völlige Assimilation der Juden sei.

Der Druck zur Assimilation wurde äußerst stark, und nur wenige Wissenschaftler gaben ihrer jüdische Identität höheren Rang als Karriereüberlegungen. Einige Namen habe ich genannt Einstein, Willstätter, Ellinger, aber auch der Kristallograf Victor Goldschmidt, der unbewusst den Weggang Willstätters vorbereitete. Ich möchte aber doch noch den Mathematiker Max Noether und die Physiker Max Born und Otto Stern (beide Nobelpreisträger) erwähnen.

Für die Mehrheit der Juden jedoch, die wissenschaftlich arbeiten wollten, war die Taufe die einzige Möglichkeit, dies zu erreichen. Dazu kam noch, dass sie sich nach  Sprache und Kultur als Deutsche fühlten. (In Klammern sei hinzugefügt, dass es so nicht nur für die Wissenschaftler war – wollen wir uns auch an den Dichter Heinrich Heine und den Komponisten Felix Mendelsohn erinnern).

Ein sehr angesehener Heidelberger Mathematiker - Leo Koenigsberger (1837-1920) -, der in Berlin studiert hatte und dort rechtzeitig getauft war, erzählte in seinen Lebenserinnerungen über einen seiner Kommilitonen, der viel begabter als er war, aber keine Taufe wollte. Ihm war es unmöglich, eine Anstellung zu finden, er musste mit Hilfe privater Unterrichtsstunden sein Brot verdienen, sein Talent konnte er nicht realisieren.

Große Gelehrte, wie Willstätter oder Max Born, von Einstein ganz zu schweigen, oder die finanziell unabhängigen Wissenschaftler wie Victor Goldschmidt und Philipp Ellinger, blieben Juden.

Der erzwungene Konformismus hatte jedoch auch eine gewisse positive Seite: er erlaubte bedeutenden Wissenschaftlern ihre Talente zu nutzen und wesentliche Beiträge zur Wissenschaft zu leisten. Außer dem eben genannten Leo Koenigsberger müsste ich unbedingt abschließend noch zwei hervorragende Chemiker erwähnen – Albert Ladenburg und Georg Bredig. Ihre Biographien in  deutscher Sprache habe ich im Internet publiziert.

Zusammenfassend: Die Lehre von Hegel über den Kampf und die Einheit der Gegensätze bestätigt sich auch hier. Hegel darf ruhig schlafen.

Ich bedanke mich bei Ihnen für Ihre Aufmerksamkeit..

Байки вокруг ученых

25.-27.12.2012

За мою долгую жизнь в науке и в истории науки мне не раз встречались интересные детали, «штрихи к портрету», почти анекдоты из жизни ученых, остающиеся за пределами того, что входит в их официальные биографии. И теперь, чтобы это не пропало вместе со мной, я постараюсь собрать здесь то, что мне кажется достойным внимания. Почти все дневниковые записи я (к моему нынешнему сожалению) уничтожил, в том числе и те, где говорилось о первых встречах и разговорах с учеными, с которыми имел счастье сотрудничать (М. И. Темкин, Н. А. Фукс, И. Р. Кричевский). Сохранились немногие, кое-что удалось добавить по памяти. Некоторые байки об иностранных ученых взяты из литературы, тогда я указываю, откуда. В основном же эти заметки опираются на собственные впечатления и архивные материалы. Частью это не только «байки» (то, что в 19-м веке в России, да и сейчас на западе, обозначается словом «анекдот»), но и некоторые фактические данные к биографиям.

 

Николай Александрович Фигуровский

(Из моих записей 1960-го года)

Бесспорным «тамадой» за столом был Фигуровский – начиная с заказа вина («красное полезнее для печени»). Рассыпая пепел по необъятному пузу, он почти непрерывно выдавал разные истории – матерное объяснение старшины новобранцу, что такое траектория, сравнение европейских столиц – наиболее красив Мадрид, а книги у букинистов на берегу Сены очень дороги, он мог позволить себе купить только одну (химию Лемери) и т.д. Особенно запомнились два его рассказа.

Первый – об академике Кистяковском. Его пытались прижимать, на что он в ответ доставал рекомендации – вот это – «мой друг Нернст», вот это – «мой друг Оствальд», и его оставляли в покое. Однажды молодой Фигуровский, который уже тогда занимался общественной деятельностью в партбюро Академии, принес ему на подпись какую-то бумагу. Кистяковский отказался подписывать. «Владимир Александрович, что же, Вы мне не верите?!» - «Э, голубчик, я и себе не верю. Давеча пернуть хотел – в штаны наложил».

Второй – как он, работая тогда в Московском университете, раздобыл 10 литров спиртового раствора сулемы. Был сентябрь (?) 1941-го, и спирт был валютой. Простая перегонка не помогла – проба на ртуть оставалась положительной. Тут меня осенило, рассказывал Фигуровский, попробовал перегонять через колонку с активированным углем. Удалось! Наладил я такую перегонку, наблюдаю, отбираю пробы, радуюсь. И как раз в этот момент появился корреспондент «Вечерней Москвы» за репортажем – над чем работают ученые университета в трудное военное время? «Стыдно мне стало, и я пошел в военкомат». Войну он закончил начальником химслужбы армии у Чуйкова. [На самом деле он работал тогда не в Университете, а в другом вузе, я забыл, в каком.]

Еще несколько слов о Фигуровском.

Ему я обязан, во-первых, хорошим определением физической химии как учения о химическом процессе – это определение с радостью перенял – уже от меня! – Ю. И. Соловьев и сделал названием своего тома «Всеобщей истории химии», а во-вторых, изданием книги по диссертации – он же был тогда директором Института Истории Естествознания и Техники.

По-видимому, он на этом посту зарвался, дважды не был избран в партбюро (впоследствии я понял, что ИИЕТ – вообще отменный гажевник), был вынужден оставить место и прейти старшим научным сотрудником в сектор Соловьева. Он выпустил в особенности две части истории химии – кончая 19-м веком, хорошую биографию Менделеева. Писать он умел. Помню еще, на VIIIМенделеевском съезде в 1959-м он в вводном слове на Секции Истории химии настаивал на том, что в мире существует уже громадная литература по истории естествознания вообще и химии в частности, и мы не вправе ее дальше игнорировать. Умер он в 1986 году.

Николай Игнатьевич Никитин

30/I 1963 [Комарово]

Надо бы записать ещё о встрече с Н. И. Никитиным – 23-го в привокзальном буфете.

Мы нашли с ним общий язык в связи с историей науки. Он рассказывал о Бироне, Коновалове (со слов Бирона), Ипатьеве (я ему сообщил о существовании книги [В.Н. Ипатьева] The Life of a Chemist). Доверительно («очень интимно») упомянул, что в 1927 из-за родственных связей полгода провёл в тюрьме и был выпущен потому только, что случайно его судили открытым судом, а не «тройкой». Когда он вышел, Ипатьев поинтересовался – «Обо мне спрашивали?» – «Спрашивали». – «И что же Вы сказали?» – «А мне нечего было говорить». Видимо Ипатьев поступил благоразумно [Как известно, Ипатьев не вернулся из своей последней (1930) заграничной командировки – и потому смог дожить до 85 лет].

Рассказал ему об экспоненциальной кривой развития науки и более медленном росте объёма научных знаний (пирамида). Ему это было интересно, а потом заметил – что ведь всё это охватывает лишь одну сторону жизни и ничего не говорит об её смысле. Я заговорил о Моэме, он с готовностью подхватил и напомнил о рассказе («Преступление Эдварда <?>») – «центральное место, помните, - когда дядюшка подводит его к окну и показывает картину заката, пальмы, море... – говорит – смотри! – Может быть в этом ответ?»

И мне запало в душу, что 72-летний человек, седой, но с совсем живыми тёмно карими глазами, человек крупный и проживший долгую жизнь в науке, – думает об этом.

Михаил Исаакович Тёмкин

Первое впечатление было – прочного рыжеватого мужчины.

Позже кто-то из его сотрудников, (сейчас мне кажется, что это был Лазарь Овсеевич Апельбаум), рассказал – мне эта история представляется все же не вполне правдоподобной – что молодой Темкин, только что начавший работать в НИФХИ, заявил, что не будет вступать в партию (отец его был партийцем, а сам он уже был, кажется, кандидатом), потому что не согласен с ее политикой. Его шеф и учитель А. Н. Фрумкин отправил М. И. в какую-то дальнюю и долгую командировку (я предполагаю, что это была стажировка в Англии у Полани), и дело замяли. Это был, скорее всего, год 1932 или 1933. В интернете есть персональный сайт, который ученики и сотрудники посвятили М.И. и который содержит множество историй о нем, но этот эпизод не помянут.

Помню – 1962, скорее всего, – М. И. похвастался, что у него есть заместитель, так что заниматься отправкой людей в колхоз он больше не должен.

25/XI 1970 [В поезде Москва-Ленинград]

Из наблюдений: М. И. Тёмкину можно задавать только один вопрос – если вопрос не дурацкий, его хватает на все полтора часа, уйти от темы, круга идей он уже не может, ему надо осмыслить это всерьёз, а не так поверхностно, как мне.

4/XII 1976 [Ленинград, после семинара по кинетике и катализу, на котором М. И. выступал с докладом]

Вчера несколько часов с М. И. Тёмкиным. Надо бы записать его рассказы 1)про Хавемана, 2) Италию, транзисторы-магнитофоны – суд над начальником отдела внешних сношений МХП, 3) Кнорре, 4) Слинько и Левича, 5) о книге и работе, 6) про математику.

Спешу, чтобы потом не вспоминать – в обратном порядке:

6) часто бывает: кажется, что на пальцах всё так, а количественный расчёт показывает, что не так; качественный подход большей частью недостаточен и даже бывает обманчив.

5) «если я бы не работал – что бы они писали» - на мой вопрос, будет ли книга (надеется, да, уже сделал 180 стр. на машинке для Advances in Catalysis) – а то досадно глядеть, как у него на глазах другие пишут про кинетику книги, а он – нет.

4) Левич – видимо несимпатичный человек. Учинял шум про ошибки Слинько, намереваясь возглавить теоретические основы хим. технологии в АН (ок. 1965?). Боресков тогда испугался и от Слинько – тогдашнего своего цепного пса – отступился (отсюда начало их разлада, после которого Слинько опять в Москве). А критика Левича была на 50% ошибочной, на 50% относящейся к непринципиальным вещам. Тёмкин об этом сказал на каком-то совещании и приобрёл репутацию объективного человека (выходец из школы Фрумкина, он выступил против этой школы). Левич после этого отошёл от макрокинетики.

3) Кнорре – брал (через Слинько) оттиски работ М. И. для изложения в 3-м издании учебника – и изложил без ссылки, потом не показывался на глаза. Сопоставив тексты свои и этого учебника М. И. дал этим развёрнутый отказ Комитету по премиям от отзыва на учебник при представлении его на гос. премию.

2) а) от Локхида – миллионные взятки, а наших покупают за несколько тысяч. Ездят, а чтобы съездить, заключают ненужные стомиллионные контракты. 15 лет (поделом) – за то, что брал от фирм подарки – транзисторы, магнитофоны и т.п. – в обмен на информацию о том, какого рода процессы собираются закупать.

б) Один раз М.И. попал в хорошую делегацию – с замминистра химической промышленности Ктаторовым – королевский приём и показы всякого за счёт фирмы. По возвращении в Москву их не досматривали: «этот – со мной», бросил замминистра на проходе. «Знал бы я, – сожалел М. И., – привез бы „Доктор Живаго“».

1) Сын Хавемана [известный диссидент в ГДР] учился с Леной Тёмкиной и бывал у них; папа – участник антигитлеровского подполья, выступал за резонанс и генетику в начале 50-х, доказывая, что они не противоречат диамату.

Николай Альбертович Фукс

Помню, при моем первом знакомстве с НИФХИ и ГИАПом в 1960-м он произвел на меня наибольшее впечатление как значительная личность – и это на фоне Темкина и Кричевского!

М. И. Темкин рассказал, как при посещении одного секретного института на Шоссе Энтузиастов он увидел Фукса и хотел было заговорить, но тот сделал странное движение головой, показывая, что нельзя – и тут Темкин увидел конвоиров. Этот институт был одной из «шарашек». Н. А. был арестован в 1937-м. Сам Н. А. об этих годах не говорил, только упомянул однажды к слову, что видел действие горящего фосфора на человека – это было страшно.

М.И. Темкин рассказал еще, что после освобождения (в 1945 или 1946) Фукс смог вернуться в свой институт (НИФХИ им. Карпова) благодаря усилиям И.В. Петрянова (его ученик и сотрудник, будущий академик), который взял Н. А. в свою лабораторию; позже он добился выделения группы Фукса в самостоятельную лабораторию. М.И. подчеркивал это как большую заслугу Петрянова.

Н.А. издал тогда (в 1955) свою классическую «Механику аэрозолей». Однако, так сказал мне его ученик А.Г. Сутугин, два главных изобретения Фукса были у него отняты вследствие ареста – газовая хроматография и «фильтры Петрянова» (он и Петрянов вместе разработали способ получения полимерных волокон, но имя Фукса исчезло), они не связываются с его именем.

Н. А. однажды изложил мне, как он себе представляет смерть Н. И. Вавилова (в кавычках – то, что помню дословно): В 1942-м, когда немцы наступали и Сталину нужна была помощь США [Кстати: в том же году в СССР был создан Еврейский Антифашистский Комитет, и Сталин (уже в 1943) отправил в США делегацию этого комитета во главе с Михоэлсом для сбора средств], он решил пойти навстречу западным ученым, которые все громче спрашивали – «что с профессором Вавиловым?». «Вызвал он палача своего, Берию» и велел выпустить Вавилова. Это было исполнено в точности: выпустили, в чем был, из саратовской тюрьмы на мороз – и он тогда погиб от голода и холода.

 

24/XI 1970 [В НИФХИ им. Карпова, Москва]

Из газеты НИФХИ – интервью с Фуксом по поводу 75-летия:

«1. Какое качество в научном сотруднике Вы считаете основным?

...Я хотел бы выделить трудолюбие и настойчивость <...> Правда одного трудолюбия мало – нужна хорошая голова и удача.

2. о фото с Кюри (1936). «Вспоминая тот период, я хотел бы сказать, что тогда в институте работало всего 250-300 человек. Все мы хорошо знали друг друга. А. Н. Фрумкин [зам. директора] был в курсе работы каждого сотрудника, чем мы всегда восхищались. Работали до позднего вечера не считаясь со временем. Однако вскоре работа была введена в «рамки». Пришедший к нам зам. директора (не помню его фамилии) усмотрел непорядок в том, что некоторые сотрудники являются на работу не в 9, а в половине десятого, а иногда и в 11. Был введён табель и ... свет в окнах института стал гаснуть всё раньше и раньше, и теперь уже мало кто задерживался после работы – порядок был установлен. Постепенно институт разросся, и та атмосфера, которая присутствовала в то время, когда была сделана упомянутая фотография, в значительной степени утратилась».

О Фуксе – очень умная и хорошая статья в Colloid Sci., 32, No. 4, Apr. 1970, p. III-IV.

 

Георгий Константинович Боресков

Академик, Герой Социалистического труда и проч. Умный и сильный человек, хорошо ориентировавшийся и в науке и в правилах советской жизни. О нем есть обширная литература, начиная с Большой Советской Энциклопедии. Организатор и многолетний директор Института Катализа в Новосибирском Академгородке. Под конец его называли уважительно «дедом», он умел решать вопросы, исходившие от заведующих лабораториями.

Я с ним лично не сталкивался, если не считать короткого разговора во время совместного купания в Обском море летом 1968 (это был IV Конгресс по катализу). Байку же мне рассказал Г. С. Яблонский, тогда ст. научный сотрудник Института Катализа.

На некоем юбилейном заседании было сказано что-то вроде: «Подобно тому, как Лавуазье создал новую кислородную систему химии, Г. К. создал новую систему катализа окислительных реакций».

«Напрасно Вы меня с Лавуазье сравнили», сказал Г.К. «Да, тем более, что у Лавуазье был плохой конец», заметил Яблонский. «Конец у всех плохой», возразил Боресков.

Умер он в 77-летнем возрасте после операции простатита, на которой настояла жена,– просто заснул в больничном кресле и не проснулся. Все таки такая смерть лучше, чем на гильотине.

Генрих Герц

Heinrich Hertz (1857-1894) – гениальный физик, впервые экспериментально доказавший существование электромагнитных волн и их распространение в пространстве. В его честь единица частоты колебаний названа «герц».

Кстати: первая в мире радиограмма, отправленная в 1895-м году А. Н. Поповым из одного здания в другое вдоль университетского двора в Петербурге, гласила: «Генрих Герц».

Все это было необходимое введение к первой байке. Сама же байка такова:

Генрих Герц в школьные годы очень любил ручные работы и осваивал разные техники. В частности, он брал уроки у мастера токарного дела Шульца. Впоследствии мать Герца рассказала этому мастеру, что его ученик – теперь профессор. «Какая жалость, – воскликнул Шульц, – каким прекрасным токарем он мог бы стать!»

Этот анекдот приведен в книге: Michael Eckert. Heinrich Hertz, Hamburg, 2010, S. 21.

Другая история была рассказана мне в 1997-м создателем университетского архива и первым архивариусом университета Карлсруэ Klaus-Peter Hoepke, к сожалению, уже покойным. Здесь тоже нужна преамбула.

Свое главное открытие Герц сделал, когда он был профессором физики в Technische Hochschule – Высшей Технической Школе Карлсруэ (в университет ее превратили в 1967-м).

Кстати: его предшественником в Карлсруэ был Фердинанд Браун, которому, вместе с Маркони, присудили нобелевскую премию 1909-го года за применение «волн Герца» для дальней беспроводной связи.

Герц умер молодым, в 36 лет. В Карлсруэ, чтобы увековечить его память, поставили его бронзовый бюст в полукруглой нише в стене одного из зданий в парадном дворе (Ehrenhof).

В «Третьем райхе» имя Герца стало одиозным: он был полуеврей. (Пытались даже переименовать единицу частоты: Helmholtzвместо Hertz, обозначение Hz при этом сохранялось). Понятно, что терпеть скульптурное изображение Герца новые власти не могли, повелели снять и отправить в переплавку. „Zum Befehl“ (слушаюсь), – отрапортовал Hausmeister (наверно, наиболее подходящий перевод – комендант), и бюст исчез.

«Тысячелетний райх» рухнул через 12 лет, пришлось разгребать руины. Начали восстанавливать и Высшую Техническую Школу, сильно поврежденную войной. Первый послевоенный ректор Рудольф Планк – о нем надо рассказывать особо, здесь надо только упомянуть, что он уже был ректором в 1930/31 учебном году и знал старого надежного работника, – посетовал ему однажды, что нехорошо, на таком видном месте нет и следа былой гордости нашей Школы. Вскоре Hausmeister появился, рот до ушей (помню эти слова буквально – Mund bis an die Ohren) с бюстом Герца на тачке. Он прятал это сокровище где-то у себя в подвале до лучших времен. Бюст Герца и теперь стоит на старом месте.

Курт Гедель

(на тему о занудстве)

Эту байку я записал по памяти, а затем снова просмотрел книгу, в которой эта история рассказана: John W. Dawson jr.: Kurt del, Leben und Werk, 1999, S. 154-155. «Один американец», в действительности эмигрант из Австрии, основатель теории игр Oskar Morgenstern. Судья – Philipp Forman, который в свое время оформлял гражданство Эйнштейну, он и замял дело, прервав Геделя.

В 1939 или 1940 году в Принстон прибыл эмигрировавший из Австрии (точнее, уже из «Третьего Рейха», в котором ему как-то не понравилось) великий логик Kurt Goedel (1906-1978).Гедель прославился тем, что открыл знаменитую «теорему о неполноте»; философское ее обобщение выглядит примерно так: в замкнутой системе возможны проблемы, которые не могут быть разрешены в рамках этой системы.

В Принстоне Гедель на почве науки и немецкого языка дружил с Эйнштейном, – который ведь с самого начала работал в Принстонском институте Высших исследований. (Эйнштейн числился в официальном списке врагов национал-социализма. Из Германии он уехал в командировку в США еще в 1932-м, зная, что вернуться уже не придется).

Эйнштейн и еще один американец выступили поручителями, когда пришла пора оформлять Геделю американское гражданство. Гедель был не только великий логик, но и великий зануда.

(В частности, он сохранял все счеты, квитанции, библиотечные формуляры и другие текущие бумажки, что и позволило воссоздать его подробную биографию). Гедель подготовился к процедуре с большой тщательностью. На традиционный вопрос судьи, согласен ли он с американской конституцией, он ответил отрицательно и начал со всей серьезностью объяснять, почему: на основе таких-то и таких-то статей в принципе возможна вполне законная замена демократии диктатурой. К счастью, благодаря хорошим отношениям с судьей, скандал замяли и гражданство оформили.

(По-видимому, Гедель был здесь прав. Philip Roth, знаменитый американский писатель, в романе The Plot Against America исследовал эту ситуацию. Это в чужом пересказе, я поленился прочесть этот бестселлер, хотя он есть по-немецки).

 

Клаус Шефер

В 2002-м году я был занят биографией немецкого физико-химика Klaus Schäfer (1910-1984).

Уже в школьные годы Шефер проявлял незаурядные математические способности, так что его намерение стать математиком было вполне естественным. В конце своего студенчества в Геттингене он даже сдал государственный экзамен на право быть учителем математики в средней школе. Но это был 1934-й год, и Шефер отказался от намерения стать государственным служащим в Третьем Райхе – эта идеология была ему совершенно не по нутру. Спрятаться же в промышленности, т.е. в «частном секторе» с профессией математика было невозможно – тогда эта профессия была там еще не востребована. Так в силу политических обстоятельств Шефер перешел от математики к физической химии. Его учителем стал Арнольд Эйкен (Arnold Eucken, 1884-1950), заведующий кафедрой физической химии в том же университете, по словам Шефера «личность удивительной силы». Эйкен разрабатывал проблемы химии с позиций физики (в начале 1930-х в СССР был издан трехтомный Курс химической физики Эйкена), и Шефер стал его ближайшим сотрудником, а позже – и наследником во многих смыслах. С 1946 по 1978 Шефер возглавлял физическую химию в Хайдельберге и сделал очень много для развития тамошнего университета, равно как и для физической химии в Германии.

После этой краткой справки – рассказы ученика Шефера профессора Bernhard Schramm и его вдовы Liselotte Schäfer.

К Шрамму я явился почти внезапно: пришел к секретарю Физико-химического института и сказал, что ищу учеников Клауса Шефера. Она ему позвонила, он ответил – пусть приходит, и через 10 минут я был в его кабинете в соседнем корпусе. У себя на работе – никакого дресс-кода, сидел в ковбойке за письменным столом. Рассказал, что шеф был поразительно добросовестен и работоспособен. Все экзамены принимал сам, ни на кого не переваливая. Институт с конца 1920-х годов (и до 1962) ютился в бывшем служебном жилье Р. Бунзена, теснота была страшная. Шефер сам спроектировал первое собственное здание Физико-химического института, очень рационально и экономно – и уложился в весьма скудные деньги, отпущенные Министерством на строительство. Самый знаменитый анекдот о шефе выглядит так: на институтской вечеринке после некоторой выпивки заспорили, кто больше знаков числа p может вспомнить. Шефер подошёл к доске и хотя и медленно, с остановками, но верно – народ пристрастно проверял по таблицам – выписал 100 значащих цифр. (Предполагается, что он выучил их ещё в гимназии: он же собирался стать математиком).

Шрамм же посоветовал мне поговорить с вдовой, фрау Шефер, предупредив, что она инвалид. Я ей написал, согласовали время визита. Я застал пожилую даму (ей был 81 год тогда), правая половина парализована, она уже 10 лет живёт так в своём инвалидном кресле, которым ловко управляет левой рукой. Глаза живые и голова ясная.

Она была студенткой, а её муж свежеиспечённым доцентом у Эйкена, когда они познакомились. „Guter Eucken“ покончил с собой, т.к. был подавлен тем, как много сделано в его области, с чем он уже не мог идти в ногу. А брат Клауса Heinz в 1944 застрелился под Минском, чтобы не попасть в плен – уговор между тремя офицерами.

Рассказывала, как она с подругой в начале 1946 отправилась из Гёттингена (английская зона) в кузове грузовика на юг Германии (в американскую зону) отыскивать родных; перед контрольными пунктами их накрывали брезентом. Знакомый дал ей рекомендательное письмо к Freudenberg‘у [Директор Химического института в Хайдельберге]. Через Freudenberg’a Клаус и получил приглашение в Хайдельберг. (Одновременно пришли приглашения в Дармштадт и Мюнхен, но выбрали Хайдельберг, потому что в Дармштадте на институт давали смехотворно мало денег, а в Мюнхене люди были «слишком коричневые».)

Его хобби была его работа („Sein Hobby wa rsein Beruf“), рассказывала фрау Шефер. Повела я его однажды в Венскую оперу на «Кармен», билеты по 30 марок, тогда это было очень дорого. Вижу – перестал слушать, отключился и вычисляет что-то в уме.

Клаус вставал до рассвета и ходил по 20 километров, думал. Потом приходил в свой институт.

Показывала фотографии, в том числе (1952) группа: несколько на отшибе толстый В. Паули, потом О. Хан под руку с тогда молодой хозяйкой, её муж и некий испанец, фамилию которого я не разобрал. Ещё была эффектная фотография – муж в ректорской мантии, с цепью. В пору его ректорства (1955/56) состоялась крупнейшая в тогдашней истории университета студенческая демонстрация [около 5000 из общего числа студентов тогда 6200] с требованиями улучшить условия учёбы. Клаус поддержал её своим выступлением на митинге студентов – неслыханная прежде вещь! Это был почти скандал, потому что профессура в массе считала себя стоящей выше студенческих забот. Но Клаус нарушил эту традицию, и дела пошли тогда действительно лучше. Я проверил по тогдашним Хайдельбергским газетам, старая дама ничего не напутала и не приукрасила. «Проявлять здесь благородную академическую сдержанность, – писал Шефер в ректорском отчете, – означает способ лечения, ведущий к смерти пациента».

 

Отец и сын из клана Виландов

Фамилия Виланд в Германии широко распространена. Два человека, о которых пойдет речь, происходят из клана химиков, обосновавшихся в Пфорцхайме.

Для начала – моя дневниковая запись от 5.09.2006

Вчера в Schlierbach'е у вдовы Theodor Wieland:

«Irmhard Wieland – живая маленькая женщина, 87 лет, была чемпионкой Бадена по лыжам, сказала мне по-русски «Здравствуйте» и, за букет, «Спасибо», повела меня в дом и 3 ½ часа показывала все комнаты и винный погреб… Дом выглядит отчасти как музей – из-за фотографий (R. Willstätter, R. Kuhn, H. Wieland, F. Lynen [все они – нобелевские лауреаты] и другие в разных сочетаниях, также и сам Th. Wieland), картин – он действительно был хороший художник, – разных реликвий, вроде часов и комода от Вильштеттера, которые ее Schwiegervater купил, чтобы устроить Вильштеттеру средства на эмиграцию, головка трехлетней Sibylle Wieland в круглой раме, работы отца, чудесная – в любой музей. Бюро Hermann Wieland и много материалов его и о нем – отдельная часть большого кабинета.

Она очень верующая, католичка, с мужем о религии споров не было, он считал, что есть высшая сила – Бог, – но что нам этого не понять, в церковь он не ходил (он же был некрещеный), если не считать бракосочетания, на которое Irmhard добивалась специального разрешения у какого-то епископа.

Муж любил играть в шахматы, был хорошим виолончелистом, они устраивали домашние концерты, в химии интересовался тем, как это происходит и отмахивался от оформления патентов, хотя ему предлагали, поэтому богатыми они так и не стали, но прожили очень полную счастливую жизнь».

Генрих Виланд

Heinrich Wieland (1877-1957), крупный химик органик (в 1927 – нобелевская премия по химии за исследования желчных кислот, но эти исследования – лишь часть того, что он сделал).

Карл Фройденберг, который в ходе своей академической карьеры один год (с осени 1921 до осени 1922) работал во Фрайбурге под началом Виланда, утверждал, что именно этот год больше, чем какие бы то ни было другие, показал ему, как должен работать и вести себя руководитель химического института. О Виланде он писал, в частности, что ему, в отличие от других встреченных ученых, было присуще «подлинное чувство юмора и способность подняться над самим собой…. В обиходе он был подвижен и освежающе естественен» (Karl J. Freudenberg. „Rückblicke auf einlangesLeben“, 1999, S. 200).

О чуть более позднем времени, 1923-1925, Фройденберг вспоминал: «По окончании зимнего семестра, когда в горах еще лежал снег, несколько приятелей-химиков собирались в Восточных Альпах с лыжами. В центре был Г. Виланд, который устраивал жилье…. Тогда еще не было подъемников, и для спуска надо было сперва с трудом взбираться наверх… Когда Виланд пускался в путь, он без остановок выдерживал взятый темп и достигал вершины раньше, чем мы, более молодые, которые двигались на подъеме то быстрее, то медленнее. Точно так же и в своих работах он продвигался к намеченной цели с непреклонным упорством» (там же, стр. 194).

"...ich bin bei ihm als junger Dozent in Lehre gewesen und glaube, dass ich keine bessere hätte haben können, -  sagte Freudenberg im Alter. - Seine Sachlichkeit und Gründlichkeit, das handwerksmäßige Können, sein weiter, auf große Ziele gerichteter Blick und seine unerschütterliche Bescheidenheit haben mir immer tiefen Eindruck gemacht und haben in mir eine dankbare Verehrung groß werden lassen." (An G. v. Hevesy, 5. Febr. 1960, UA Heidelberg, Rep. 14-198).

Свободомыслие Виланда простиралось настолько далеко, что он не стал крестить своих детей – а это было еще до первой мировой войны!

Ясно, что такому человеку «Третий Райх» не мог придтись по душе.

Об одной из демонстраций его протеста говорится во многих воспоминаниях (например, http://www.wiley-vch.de/books/sample/3527323333_c01.pdf): Вскоре после обнародования расистских нюрнбергских законов Виланд читал лекцию о фосфоре. В частности, он говорил о значении соединений фосфора для деятельности мозга. После чего на одном дыхании: «В Германии существует острый недостаток фосфора». Аудитория зашумела. Донос не заставил себя ждать.

Одна из деталей биографии Виланда в Германии неизвестна. В 1929-1930-м проходил стажировку у Виланда в Мюнхене Г. А. Разуваев, будущий академик. Он рассказал: «Впоследствии мне пришлось убедиться, что этот мужественный человек так и не принял людоедскую философию, восторжествовавшую было на его родине, и меня не забыл…» В 1934 году Разуваева арестовали. Родные – жена, ее мать, дочь – оставались в Ленинграде. Когда началась война, им было предписано выехать из города. В эшелоне жена умерла (ее перед этим неделю допрашивали, после чего мать ее едва узнала). Поезд с беженцами попал под бомбежку, застрял, его захватили немцы. «После долгих мытарств моя теща и дочь оказались в Австрии, в Линце. Теща догадалась написать в Мюнхен профессору Виланду. Тот немедленно откликнулся. Прислал деньги и, вероятно, позаботился о том, чтобы мои родные не попали в лагерь. Они ни разу его не видели, но Виланд помогал им до конца войны; дочь смогла даже учиться в школе». (Валерий Полищук. «Рассказы без подробностей, записанные со слов академика Разуваева», в сборнике его очерков «Мастеровые науки, М. Наука, 1989, стр. 142 и 144).

 

Теодор Виланд

Theodor Wieland (1913-1995) – единственный из сыновей Генриха Виланда, который пошел по стопам отца. Его область была химия природных соединений, особенно, содержащихся в грибах.

Он обладал также разнообразными художественными талантами. В 1945 это спасло их от голода: Теодор писал акварели с видом Хайдельбергского замка и выменивал их у американцев на сигареты – это была надежная валюта на черном рынке.

Само собой разумеется, что сын Генриха Виланда не мог питать симпатий к национал-социализму.

В воспоминаниях Марго Бекке-Гёринг (это крупный химик-неорганик, первая женщина-ректор университета в истории Германии) есть такой эпизод. Мюнхен, летний семестр 1934. Профессор физической химии Казимир Фаянс, еврей, но польский подданный, имел еще право сохранять свое место. Национал-социалистический союз студентов устроил собрание в главном здании университета, на котором предполагалось протестовать против Фаянса. «Мы», группа студентов-химиков, едва начались первые речи, начали натирать пол масляной кислотой в задней части зала. Успех: мы переносили резкий запах, а нацистские фюреры впереди кашляли, чувствовали себя все хуже и быстро закрыли собрание. Мы, с Тео Виландом во главе, с гордостью продефилировали назад в химический институт. (Margot Becke-Goehring, Rückblicke auf vergangene Tage, Heidelberg, 1983, S. 26).

При всем этом Теодор, формально говоря, «оступился»: вместе со многими студентами он вступил в «Стальной шлем», официально надпартийное, однако консервативное военизированное объединение. В 1934 это объединение насильно влили в СА (SA – Sturmabteilung), и Теодор невольно стал членом национал-социалистической организации. В 1937-м он окончил Университет в Мюнхене и начал работать в институте знаменитого биохимика Рихарда Куна в Хайдельберге. На учет в местном отделении СА он не встал, и вскоре указал в анкете, что в 1934-1937 был членом СА. Затем ему пришлось писать объяснительную записку, где он мотивировал свой выход из СА огромной занятостью на работе и нежеланием оставаться чисто формальным членом объединения. (После войны ему пришлось из-за этого пройти процедуру «денацификации», его зачислили в «попутчики»).

Незадолго до своей кончины Т. Виланд опубликовал воспоминания, где упомянул только, что по молодости вступил в «Стальной шлем», но вскоре выбыл. Поэтому для его дочери, которой я послал текст первой редакции краткой биографии ее отца, информация, что он 1934-1937 был членом СА, стала шоком, она звонила и писала, что это не так и что эта информация даст пищу журналистам, любящим сенсации. Насилу удалось объяснить ей – она родилась в 1943-м и образа жизни при диктатуре прочувствовать не могла, – что ничего недостойного в поведении ее отца никогда не было и эта информация его не порочит. (На похороны матери – в ноябре 2012 – она меня пригласила).

Роберт Бунзен

Robert Bunsen (1811-1899) – один из знаменитейших химиков в истории науки. Он обогатил химию множеством открытий, приборов и методов исследования («найти новый метод – это как для генерала в сражении занять господствующую высоту для своих пушек», заметил он однажды [Heinrich Debus, Erinnerungen an Robert Wilhelm Bunsen, Cassel, 1901, S. 147]). Угольно цинковый элемент Бунзена, горелка Бунзена, йодометрия по Бунзену, газометрические методы Бунзена – все это долгими десятилетиями использовалось в химических лабораториях. Крупнейшим же его достижением было создание – вместе с физиком Густавом Кирхгофом – спектрального анализа (1859) и открытие с его помощью двух новых элементов – рубидия и цезия.

C 1852-го года Бунзен был профессором химии в Хайдельберге, где вскоре по его требованию (условие перехода в Хайдельберг) была выстроена первоклассная по тем временам лаборатория с лекционным залом и квартирой для профессора. (Сейчас там о Бунзене напоминает только мемориальная доска, внутри же помещения перестроены под нужды филологов).

Бунзен был рекордсменом не только по своим вкладам в науку, но и по числу анекдотов, которые о нем рассказывали. Один из его учеников, агрохимик Адольф Майер, издал часть из них под названием «Бунзениана» (Bunseniana. Eine Sammlung von humoristischen Geschichten aus dem Leben von Robert Bunsen dargestellt von Einem, der vieles miterlebt und das übrige aus guten Quellen geschöpft hat“, Heidelberg, 1904). Карл Фройденберг, который с 1926 по 1956 годы занимал ту же кафедру, что и Бунзен, в течение многих лет собирал материалы о своем великом предшественнике и опубликовал несколько статей о нем.

Вот несколько фрагментов по Бунзениане и собранию Фройденберга.

Бунзен был несравненный экспериментатор и искуснейший стеклодув. Пальцы его были сильно обожжены и настолько ороговели, что он мог чертить ими схемы на оштукатуренной стене лаборатории или держать на огне раскаленный тигель.

Званых приемов (которые нынче называются тусовками) Бунзен всячески избегал. Иногда это было все же невозможно, особенно, если присутствовал великий герцог (Хайдельберг принадлежал великому герцогству Баден, которое существовало с 1806 по 1918 год). Тогда Бунзен садился по возможности с краю, прятал свои огнеупорные руки под скатерть и старался улизнуть при первой возможности.

---

Понятно, что у себя дома приемов он не устраивал. Хайдельбергское общество однажды решило разыграть знаменитого профессора, который любил представляться более рассеянным и наивным, чем был на самом деле. Возвращаясь из лаборатории, он увидел свет в своих окнах, взбежал по лестнице наверх, опасаясь пожара – и увидел гостей, которые начали осыпать его упреками: Как же это получается, что вы забыли о своем приглашении?! Мигом был накрыт стол (ведь все было уже приготовлено) и началось веселье. Коронным номером этого вечера был «верблюд», которого изображали два человека: переднюю часть – высокий и тощий профессор зоологии, а заднюю – плечистый и крепкий Герман Гельмгольц (см. о нем в энциклопедиях, в Хайдельберге он возглавлял кафедру физиологии на медицинском факультете). На спине у «верблюда» восседала «обезьянка», ее изображал щуплый Густав Кирхгоф, укутанный в красное концертное манто жены Гельмгольца. Гости должны были догадаться, что изображен именно верблюд с обезьянкой на спине – так развлекались полтора века тому назад.

---

Бунзен был убежденным холостяком и, казалось, прекрасной партией для многих невест. Так, однажды жена Гельмгольца начала убеждать его в достоинствах дочери некоего тайного советника. «Ах, – возразил Бунзен плачущим тоном, который он принимал в таких случаях. – Представляете, что было бы, если бы я женился: Возвращаюсь домой – и на каждой ступеньке лестницы сидит чумазый ребенок!» Картина была бы действительно устрашающей: красивая каменная лестница, полукругов ведшая в жилье профессора, насчитывала 25 ступеней.

---

У этой же лестницы разыгрался эпизод, который излагается в нескольких сходных вариантах.

Бунзен как раз выходил из дому, когда явился незваный и не симпатичный хозяину посетитель (в одном варианте чиновник из министерства, в другом – епископ из Шпайера, в третьем Хайдельбергский профессор теологии – можно выбирать). Посетитель называет себя. Бунзен, который в таких случаях становился чрезвычайно тугоухим, переспрашивает, а после повторения говорит: «Очень сожалею, но он здесь не живет». Закрывает за собой дверь и уходит. В более подробном варианте, с профессором-теологом: Посетитель приподнял шляпу и представился: «Я церковный советник такой-то». Бунзен: «Живет на Марцгассе номер 27». Гость, несколько растерянно: «Но я ведь и есть церковный советник такой-то!» Бунзен, «не услышав» первых слов, с некоторым упорством: «Я уже имел честь сообщить Вам, что он живет на Марцгассе», с любезной улыбкой закрывает за собой дверь и уходит. Финал во всех вариантах один и тот же.

---

В 1886 году Хайдельбергский университет праздновал свое 500-летие. Бунзен был обязан присутствовать на торжестве в церкви. Затем он отправился было к себе домой пешком – но перед ним остановилась карета великого герцога, и его пригласили сесть в нее. Герцог и герцогиня подвезли ученого к его дому и дружески распрощались. Бунзен потом, однако, жаловался, что не сумел уклониться, главное же – он был вынужден выбросить только что зажженную сигару. «И она лежала на улице и на нее наступали!»

---

В 1889-м году великий герцог согласился, наконец, после долгих уговоров, отпустить своего знаменитого ученого на отдых. В качестве возможного преемника был приглашен для переговоров Эмиль Фишер – восходящая звезда органической химии. Он прибыл в Хайдельберг с женой, и Бунзен показал им лабораторию. Затем гости остановились перед дверью, которая вела из лаборатории в служебное жилище профессора. Особенно фрау Фишер хотела увидеть, где ей предстояло бы жить. Бунзен достал из кармана громадную связку ключей, попытался открыть дверь одним ключом, вторым, третьим, четвертым – ни один не подходил – и развел руками – не получается! Старый хитрец просто не хотел пускать женщину в свое логово. А в качестве своего преемника он выбрал своего бывшего ученика Виктора Мейера – и настоял на этом выборе.

---

На многочисленные поздравления с 70-летием Бунзен откликнулся письмом, в котором стояло:

«Когда я, столь близко к концу моего земного пути, не без тихой печали стою перед полосой жизни, в которой по истечении всех человеческих дел силы иссякают и подступает одиночество старости, я нахожу благостное утешение в мысли, что так много дорогих и верных товарищей в старой дружбе помнят обо мне и о временах, канувших в прошлое».

Красиво умели выражаться в 19-м веке!

(В подлиннике это еще красивее, но я, увы, не профессиональный переводчик. Для тех, кому интересно – вот текст оригинала:

Wenn ich, so nahe dem Ende meiner irdischen Laufbahn, nicht ohne ein leises Gefühl der Wehmut vor dem Lebensabschnitte stehe, im welchem nach dem Laufe aller menschlichen Dinge die Kräfte schwinden und die Vereinsamung des Alters an mich herantritt, finde ich den wohltuenden Trost in dem Gedanken, dass so viele liebe und treugesinnte Genossen in alter Freundschaft meiner und der entschwundenen Zeiten gedenken.)

Карл Фройденберг

Karl Freudenberg (1886-1983) – его имя уже не раз упоминалось здесь (при Г. Виланде, К. Шефере и Р. Бунзене) – интересный химик-органик, выдающийся исследователь химии древесины.

Он хотел сначала стать ботаником, но столкнулся в университете с сухой систематикой вместо живых растений и потому переключился на химию. (Любовь к ботанике он, однако, сохранил, особенно увлекался орхидеями и сумел культивировать в своем саду в Хайдельберге множество разнообразных видов этого семейства).

Фройденберг – автор блестящего краткого учебника органической химии, выдержавшего 14 изданий и переведенного на многие языки – немецкие химики называли его «малый Фройденберг» – «единственное, что у Фройденберга было малым», заметил современник.

Действительно, это был очень крупный мужчина, прочный физически и душевно, способный на мужские решения. Именно он, будучи ректором (1949/50) в трудных переговорах с городскими властями добился выделения участка за Неккаром для строительства нового университетского комплекса: в старом городе университет уже не помещался.

Если про Фройденберга и ходили анекдоты, то они не сохранились. Правда, кое-что рассказал он сам. В 95 лет он завершил свои воспоминания – заметки для них он делал большую часть жизни. В архиве семейной фирмы Freudenberg (Weinheim) мне в свое время подарили машинописный экземпляр этих воспоминаний (недавно я передал его в Institut für Personengeschichte, Bensheim). В 1999-м младшая из дочерей Фройденберга вместе со своим сыном опубликовала эти воспоминания, несколько отредактировав; я их уже цитировал в очерке о Генрихе Виланде.

Несколько эпизодов из них годятся для этих «Баек».

Когда Фройденберг в 1904-м году был начинающим студентом-химиком в Бонне, его рабочий стол в лабораторном зале оказался самым грязным и запущенным. Профессор Румбах, «дружелюбный доброжелательный человек», дважды в неделю обходивший студентов на рабочих местах, указал ему на это раз и два, а когда увидел, что ничего не изменилось, «спросил, есть ли у меня губка. – «Дома есть». «Хорошо, тогда купите большую для лаборатории». В следующий раз Фройденберг на вопрос о губке показал ему новую, размером с большую брюкву. «Профессор взял ее молча, отодвинул мои вещи в сторону и тщательно вымыл все мое рабочее место, затем приветливо кивнул и перешел к другому студенту».

20 лет спустя: Фройденберг, уже профессор в Карлсруэ, прочитал, что профессор Румбах празднует свое 80-летие. «Я послал ему приветствие и поблагодарил за урок, который он мне преподал. Румбах ответил, что про этот случай он помнил, но не знал, что профессор Фройденберг, с работами которого он знаком, - это тот самый 18-летний студент, которому он когда-то вымыл рабочий стол» (Rückblicke…, S. 87).

В 1910-1914 Фройденберг работал в Берлине у знаменитого Эмиля Фишера. Однажды у Фишера появился новый сотрудник, для работы которого была выделена особая комната в подвальном этаже; ее мог посещать только сам Фишер. Что там происходило, вскоре перестало быть секретом: сначала коридор, потом лестница, потом весь флигель были заполнены запахом жареного кофе. Желтую маслянистую жидкость перегоняли под вакуумом, и вскоре на столе у шефа появились светлые желтоватые фракции. Он предложил сотрудникам нюхать – какая из них пахнет кофе. «Запах кофе заполнял все помещение, – рассказывал Фройденберг, – фракции же пахли неприятно. Фишер объявил: женщины в этом разбираются лучше, позовите фрау Цербет. Это была жена привратника, которая конечно же знала, что работают с кофе: „Как прекрасный цикорий, господин тайный советник“ – „Да что это, пусть придет фрау Шотте“ - „Как какао, господин тайный советник“ – „Позовите же Марию!“ Это была его кухарка, у нее не было никакой предвзятости. „Как моча, господин тайный советник“. О кофейных маслах Фишер никогда ничего не опубликовал», заканчивает Фройденберг (Rückblicke, S. 155)

Ларс Онзагер

Lars Onsager (1903-1976), норвежец, который некоторое время работал в Цюрихе у Питера Дебая, а затем в США. Нобелевская премия 1968-го года по химии за открытие «соотношений взаимности Онзагера» (1931). Эти соотношения – основа термодинамики стационарных необратимых процессов.

В книге воспоминаний Эриха Хюккеля (Erich Hückel, Ein Gelehrtenleben. 1975) есть несколько баек об Онзагере.

[Сначала в скобках два слова об авторе воспоминаний (1896-1980). Его имя стало сначала известным благодаря «теории сильных электролитов Дебая-Хюккеля, ныне же оно особенно знаменито, поскольку он признан основоположником квантовой органической химии, конкретнее, теории молекулярных орбиталей ненасыщенных и ароматических соединений. Печально, но это – лишь посмертная слава.]

Первая байка: Знакомство с Ларсом произошло весной 1925-го в Цюрихе.

«Мы сидели в кабинете Дебая и что-то обсуждали, когда раздался стук в дверь. На „Войдите!“ в дверях появился очень молодой рослый блондин. „Что Вы хотите?“ – спросил Дебай. „Ваша теория ошибочна“ – последовал простой ответ». (Речь шла о теории электропроводности сильных электролитов, в которой действительно было сделано одно неточное допущение. Через год Ларс прибыл в Цюрих – Дебай принял его к себе – и смог разработать более точную теорию).

Вторая: «Однажды я искал Ларса в институте и нашел его в чертежном зале лежащим плашмя на столе, глаза устремлены в потолок. На вопрос, что он здесь делает, Ларс ответил: „Я работаю“. Так это и было на самом деле: он лежал и прокручивал в мыслях свои проблемы так и этак, продумывая все возможности до тех пор, пока он не видел все ясно.

Объяснить что-либо кому-то другому было ему не дано: он предполагал, что вещи, которые он давно продумал и которые казались ему такими ясными, должны быть очевидны и другому. Он не мог войти в положение собеседника и представить себе, что тот ничего этого не знает».

Третья: «Как-то я наблюдал, как Ларс покупает галстук. Было смешно смотреть, как он совершенно не способен остановиться на одном определенном и снова, и снова вертит в руках то один, то другой».

Четвертая: «Перед годовщиной нашей свадьбы я вернулся из Геттингена в Цюрих и застал дома Анне [жену (кстати, дочь Рихарда Зигмонди, изобретшего, в частности, ультрамикроскоп, нобелевская премия по химии за 1925-й год)], Кэт [сестру жены] и Ларса. Наутро мы собирались в Италию, еще не все было собрано, и я сказал Ларсу, что он может оставаться до десяти часов. Мы сидели и разговаривали вчетвером, пока я не заметил – было без пяти десять, что, пожалуй, уже можно двигаться. Ларс медленно поднялся, бросил взгляд на стенные часы, увидел, что десяти еще нет – и плюхнулся назад в кресло: „Вы же сказали – в десять!“ Он покинул нас ровно в 10. Это был подлинный Ларс», заключил Хюккель свой анекдот (стр. 113)

Нужно еще добавить, что в 1945-46 годах Онзагер спас семью Хюккель – родителей с четырьмя детьми – от голода, регулярно посылая им из США продуктовые пакеты.

Орест Данилович Хвольсон (1852-1934)

Профессор физики Санкт-Петербургского университета с 1890-го года, Хвольсон был знаменит благодаря фундаментальному курсу физики, переведенному на многие языки. Последнее, 5-е издание в пяти томах появилось в 1923-м году. В 1920 году Хвольсону присвоили титул почетного члена Российской Академии Наук. Он откликнулся остротой: «Академик» и «почетный академик» различаются так же, как «государь» и «милостивый государь».

Профессор Сергей Федорович Родионов, который в 1947/48 году читал физику первому курсу химфака, рассказал на одной из лекций следующий анекдот:

Хвольсон принимал экзамены, не глядя на отвечающего, он сидел неподвижно, уткнувшись взглядом в пол. Студенты этим пользовались: один сдавал экзамен за других. Выслушав очередной ответ, Хвольсон произнес: «Курс Вы знаете. Но чтобы эти желтые ботинки я видел в последний раз!»

НИКЕЛЬ

Эту статью, с интересными иллюстрациями, опубликовала под редакцией В.В. Станцо примерно в 1966 году «Химия и жизнь» - один из лучших научно-популярных журналов бывшего СССР. Затем текст почти без иллюстраций вошел в «Популярную библиотеку химических элементов» (было два издания, в 1971-74 и в 1977). Библиотека недавно воспроизведена в рунете (www.n-t.org/ri/ps), откуда статья и скопирована сюда; исправлены только опечатки.

Фрагмент "Никель и малая энергетика" (в подверстке) был написан по заданию В.В. Станцо, другим автором, имени которого я, к сожалению, не знаю.

Никель, впервые попавший в руки человека, - небесного происхождения: содержащее этот элемент прочное и стойкое к ржавлению метеоритное железо шло не только на талисманы, но и на оружие. А имя к элементу № 28 пришло скорее из преисподней, чем с неба.

Это было в середине XVII в., а может быть и раньше. Старый Ник, насмешливый и любопытный гном, тогда еще проживавший в горах Саксонии, любил поддразнить горняков и нередко подсовывал им вместо полноценной медной руды похожий на нее минерал, из которого, однако, не удавалось выплавить ни меди, ни металла вообще. По имени этого гнома и был назван элемент, открытый молодым шведским металлургом Акселем Фредериком Кронстедтом в 1751 г. «Купферникель - руда, которая содержит наибольшее количество... описанного полуметалла, - писал Кронстедт, - поэтому я дал ему то же имя, или, для удобства, я назвал его никелем». (Напомним, что полуметаллами называли простые вещества, сходные и с металлами, и с неметаллами, например мышьяк).

Открытие долго оспаривалось: современники полагали, что никель - это не самостоятельный металл, а сплав уже известных металлов с мышьяком и серой. Кронстедт настаивал на индивидуальности никеля, ссылаясь в качестве «вещественных доказательств», в частности, на зеленую окраску его соединений и легкость взаимодействия этого «полуметалла» с серой. Кронстедту приходилось бороться не только с физико-химическими, но и с астрологическими доводами своих оппонентов. «Число металлов превосходит уже число планет, в солнечном круге находящихся, - писал Кронстедт, - поэтому ныне размножения числа металлов опасаться не надлежит».

Но Кронстедт умер в 1765 г., так и не дождавшись признания своего открытия. И даже через 10 лет после его смерти во Французской энциклопедии, высшем своде знаний эпохи, было напечатано: «Кажется, что еще должны быть проведены дальнейшие опыты, чтобы убедить нас, есть ли этот королек «никеля», о котором говорит г. Кронстедт, особый полуметалл или его скорее следует считать соединением железа, мышьяка, висмута, кобальта и даже меди с серой».

В том же 1775 г. соотечественник Кронстедта химик и металлург Т. Бергман опубликовал свои исследования, которые убедили многих в том, что никель действительно новый металл. Но окончательно споры улеглись лишь в начале XIX в., когда нескольким крупным химикам впервые удалось выделить чистый никель. Среди них был Ж.Л. Пруст, автор закона постоянства состава химических соединений; интересно, что важным аргументом в пользу индивидуальности никеля Пруст считал своеобразный сладковатый вкус раствора никелевого купороса, резко отличный от неприятного вкуса медного купороса. Другой французский химик, Л.Ж. Тенар, окончательно выяснил магнитные свойства никеля (на их своеобразие указывал еще Бергман).

Полувековые усилия исследователей были подытожены Иеремией Рихтером, который более известен в истории химии как один из основоположников стехиометрии. Чтобы получить чистый никель, Рихтер после обжига купферникеля NiAs на воздухе (для удаления большей части мышьяка), восстановления углем и растворения королька в кислоте проделал 32 перекристаллизации никелевого купороса и затем из этих кристаллов восстановил чистый металл. Полученный этим «весьма многотрудным путем» никель был описан Рихтером в 1804 г. в статье «Об абсолютно чистом никеле, благородном металле, его получении и особых свойствах».

В историю элемента № 28 статья Рихтера вошла как пророческая: в ней были указаны почти все характерные особенности никеля, сделавшие его одним из главнейших металлов современной техники, - большая сопротивляемость коррозии, жаростойкость, высокая пластичность и ковкость, магнитные свойства. Эти особенности и определили пути, по которым никель был направлен человеком.

Металлический никель...

Первые применения никелю придумали ювелиры. Спокойный светлый блеск никеля (вспомним Маяковского: «Облил булыжники лунный никель») не меркнет на воздухе. К тому же никель сравнительно легко обрабатывается. Поэтому его стали применять для изготовления украшений, предметов утвари и звонкой монеты.

Но и это весьма незначительное поле деятельности элемент № 28 получил не сразу, потому что никель, который выплавляли металлурги, был совсем не похож на благородный металл, описанный Рихтером. Он был хрупок и практически непригоден для обработки.

Позже выяснилось, что ничтожной (по нормам столетней давности) примеси серы - лишь 0,03% - достаточно, чтобы вконец испортить механические свойства никеля; происходит это из-за того, что тончайшая пленка хрупкого сернистого никеля разъединяет зерна металла, нарушает его структуру. Примерно так же действует на свойства этого металла и кислород.

Проблему получения ковкого никеля решило одно открытие. Присадка магния в расплавленный металл перед разливкой освобождает никель от примесей: магний активно связывает, «принимает на себя» серу и кислород. Это открытие было сделано еще в 70-х годах прошлого века, и с тех пор спрос на никель стал расти.

Вскоре выяснилось, что элемент № 28 - не только декоративный металл (хотя никелированием как средством защиты других металлов от коррозии и для декоративных целей пользуются уже около ста лет). Никель оказался и одним из самых перспективных материалов для изготовления химической аппаратуры, которая должна выдерживать разъедающее действие концентрированных рассолов, горячих щелочей, расплавленных солей, фтора, хлора, брома и других агрессивных сред. Химическую пассивность этот металл сохраняет и при нагреве; жаростойкость проложила никелю дорогу в реактивную технику.

Уникальную совокупность свойств увидели в никеле конструкторы электровакуумных приборов. Не случайно больше трех четвертей всего металла, расходуемого электровакуумной техникой, приходится на чистый никель; из него изготовляют проволочные держатели, вводы, сетки, аноды, экраны, керны для оксидных катодов и ряд других деталей.

Здесь наряду с коррозионной и тепловой стойкостью никеля, его пластичностью и прочностью очень ценится низкая упругость пара: при рабочей температуре около 750°C объем электронной лампы насыщается ничтожным количеством никеля - порядка 10-12г, которое не нарушает глубокого вакуума.

Во многих отношениях замечательны магнитные свойства никеля.

В 1842 г. Дж.П. Джоуль описал увеличение длины стальных прутков при намагничивании. Через 35 лет физики добрались и до химических собратьев железа - кобальта и никеля. И тут оказалось, что кобальтовые прутки тоже удлиняются в магнитном поле, а у никеля этот замечательный эффект не обнаруживается. Еще через несколько лет (в 1882 г.) выяснилось, что никель, но только не удлиняется, а, наоборот, даже укорачивается в магнитном поле. Явление было названо магнитострикцией. Сущность его состоит в том, что при наложении внешнего магнитного поля беспорядочно расположенные микромагнитики металла (домены) выстраиваются в одном направлении, деформируя этим кристаллическую решетку. Эффект обратим: приложение механического напряжения к металлу меняет его магнитные характеристики.

Поэтому механические колебания в ферромагнитных материалах затухают гораздо быстрее, чем в неферромагнитных: энергия колебаний расходуется на изменение состояния намагниченности. Понимание природы этого «магнитомеханического затухания» позволило создать не боящиеся усталости сплавы для лопаток турбин и многих других деталей, подвергающихся вибрации.

Но, пожалуй, еще важнее другая область применения магнитомеханических явлений: стерженек из никеля в переменном магнитном поле достаточной частоты становится источником ультразвука.

Раскачивая такой стерженек в резонансе (для этого подбирают соответствующую длину), достигают колоссальной для ультразвуковой техники амплитуды колебаний - 0,01% от длины стержня.

Никелевые магнитострикторы были применены, между прочим, при никелировании в ультразвуковом поле: благодаря ультразвуку получаются чрезвычайно плотные и блестящие покрытия, причем скорость их нанесения может быть гораздо выше, чем без озвучивания. Так «никель сам себе помогает».

Ультразвук имеет и множество других применений. Однако никто, по-видимому, не исследовал воздействия быстропеременного магнитного поля на реакции с участием металлического никеля: вызванная магнитострикцией пульсация поверхности должна была бы существенно повлиять на химическое взаимодействие, так что изучение реакции «звучащего» металла может выявить новые неожиданные эффекты.

...и его сплавы

Обратимся теперь к сплавам никеля. Но лучше сказать вернемся: ведь история применения никеля началась со сплавов: одни - железоникелевые - человек получил в готовом виде, другие - медно-никелевые - он научился выплавлять из природных руд, еще не зная, какие металлы в них входят.

А сейчас промышленность использует несколько тысяч сплавов, в которые входит никель, хотя и в наше время сочетания железо - никель и медь - никель, предоставленные нам самой природой, остаются основой подавляющего большинства никельсодержащих сплавов. Но, наверное, самое важное - это не количество и разнообразие этпх сплавов, а то, что в них человек сумел усилить и развить нужные нам свойства никеля.

Известно, например, что твердые растворы отличаются большей прочностью и твердостью, чем их компоненты, но сохраняют их пластичность. Поэтому металлические материалы, подлежащие обработке посредством ковки, прокатки, протяжки, штамповки и т.п., создают на основе систем, компоненты которых образуют между собой твердые растворы. Именно таковы сплавы никеля с медью: оба металла полностью смешиваются в любых пропорциях как в жидком состоянии, так и при затвердевании расплава. Отсюда - прекрасные механические свойства медно-никелевых сплавов, известные еще древним металлургам.

Праотец многочисленного рода этих сплавов - «пакт-хонг» (или «пекфонг»), который выплавляли в Китае, возможно до нашей эры, дожил до наших дней. Он состоит из меди, никеля (20%) и цинка, причем цинк играет здесь в основном ту же роль, что и магний при приготовлении ковкого никеля. Этот сплав в небольших количествах начали получать в Европе еще в первой половине XIX в. под названиями аргентан, немецкое серебро, нейзильбер (новое серебро) и массой других, причем почти все эти названия подчеркивали красивый - серебряный - внешний вид сплава. Никель обладает интересной «отбеливающей способностью»: уже 20% его полностью гасят красный цвет меди.

«Новое серебро» успешно конкурировало со старым, завоевав популярность у ювелиров. Применили его и для чеканки монет. В 1850 г. Швейцария выпустила первые монеты из нейзильбера, и вскоре ее примеру последовали почти все страны. Американцы даже называют свои пятицентовые монетки «nickel». Масштабы этого применения медноникелевых сплавов огромны: столбик из «никелевых» монет, которые изготовлены в мире за 100 с небольшим лет, достиг бы Луны!

Ныне нейзильбер и родственный ему мельхиор (в мельхиоре пет цинка, но присутствует около 1% марганца) применяются не только и не столько для замены столового серебра, сколько в инженерных целях: мельхиор наиболее стоек (из всех известных сплавов!) против ударной, или струевой, коррозии. Это отличный материал для кранов, клапанов и особенно конденсаторных трубок.

А вот более молодой сплав меди и никеля - дитя случая и находчивости. В начале XX в. возникли осложнения при переработке богатых канадских руд, содержавших вдвое больше никеля, чем меди; разделение этих двух металлов было твердым орешком для металлургов. Полковник Амброз Монель, тогдашний президент Международной никелевой компании, подал смелую мысль - не разделять медь и никель, а выплавлять пх совместно в «натуральный сплав». Инженеры осуществили эту идею - и получился знаменитый монель-металл - один из главнейших сплавов химического машиностроения. Сейчас создано много марок монель-металла, различающихся природой и количеством легирующих добавок, но основа во всех случаях прежняя - 60...70% никеля и 28...30% меди. Высокая химическая стойкость, блестящие механические свойства и сравнительная дешевизна (его и сейчас выплавляют без предварительного разделения меди и никеля) создали монель-металлу славу среди химиков, судостроителей, текстильщиков, нефтяников и даже парфюмеров.

Если монель-металл - «натуральный сплав» из сульфидных медно-никелевых руд, то ферроникель - естественный продукт плавки окисленных руд никеля. Отличие состоит в том, что в зависимости от условий плавки в этом продукте можно широко менять соотношение никеля и железа (большую часть железа переводят в шлак). Ферроникель различного состава используют затем в качестве полупродукта для получения многих марок стали и других железоникелевых сплавов.

Таких сплавов великое множество. Всем хорошо известны конструкционные никелевые и нержавеющие хромоникелевые стали. На них уходит почти половина всего никеля, добываемого человеком. Инконель - «аристократический родственник» нержавеющих сталей, в котором железа почти не осталось, это сплав (точнее, группа сплавов) на основе никеля и хрома с добавками титана и других элементов. Инконель стал одним из главных материалов ракетной техники. Нихром (20% Cr, 80% Ni) ? важнейший из сплавов сопротивления, основа большинства электронагревательных приборов, от домашних электроплиток до мощных промышленных печей. Менее известны элинвар (35% Ni, 8% Cr), сохраняющий постоянную упругость при различных температурах, и платинит (49% Ni, 51% Fe). Последний не содержит платины, но во многих случаях заменяет ее. Как и платину, его можно впаять и стекло, и спай не треснет, поскольку коэффициенты теплового расширения стекла и платинита совпадают. У инвара (36% Ni, 64% Fe) коэффициент теплового расширения близок к нулю.

Особый класс составляют магнитные сплавы. Пожалуй, наибольшие заслуги здесь принадлежат пермаллою FeNi3 - сплаву с феноменальной магнитной проницаемостью, перевернувшему технику слабых током. Сердечники из пермаллоя есть в любом телефонном аппарате, а тонкие пермаллойные пленки - главный элемент запоминающих устройств вычислительных машин.

Никель глазами химика

«Сей полуметалл сохраняет в огне горючие свои части довольно долго, а если оных и лишится, то посредством малейшего оных частей присоединения опять легко возвращается».

В таких словах - смысл их станет понятен, если читатель вспомнит об эпохе флогистонной химии, - Кронстедт описал трудную окисляемость и легкую восстанавливаемость никеля. Он же подчеркнул и «великое сродство» никеля к сере - то химическое свойство, которому обязаны своим происхождением сульфидные руды никеля.

В трудах последующих поколений ученых химическое лицо никеля проступало все более отчетливо.

Журналы мира ежемесячно публикуют более 100 статей по химии никеля. Сюжеты их весьма разнообразны, но яснее других усматриваются три темы: сплавы, комплексные соединения, катализ.

Сплавы никель образует не только с медью и железом, но почти со всеми металлами периодической системы и. даже не только с металлами. Характерная особенность химии никеля - склонность к образованию соединений переменного состава, например в системах Ni-Н, Ni-С, Ni-О,

Ni- S. Так, с кислородом образуются окислы NiOx, где х, по-видимому, совершенно непрерывно может меняться от величин меньше единицы (0,97...0,98) приблизительно до 1,7. Эти окислы можно рассматривать как сложные твердые растворы Ni-NiONiO-Ni2O3 и NiO-NiO2. Подобные твердые растворы (еще более осложненные присутствием воды) - основа положительных электродов никелевых аккумуляторов. Понимание природы и превращений таких систем очень важно для исследования и применения окислов никеля в качестве катализаторов.

Интересно поведение окислов никеля в стеклах и глазурях: в зависимости от того, какое число атомов кислорода окружает атом (ион) никеля, стекло приобретает цвет от пурпурного до желтого; можно добиться и того, чтобы стекло пропускало только ультрафиолетовые лучи.

Из всех соединений элемента № 28 наиболее интересны комплексные (или координационные). Их получено, вероятно, не меньше, а даже больше, чем сплавов никеля, и изучают их не менее интенсивно.

«Мода» на комплексные соединения никеля - а ими сейчас занимаются, пожалуй, даже больше, чем подобными соединениями других металлов, - не случайна: обилие типов связи и геометрических структур открывает широкое поле деятельности для теоретиков и в то же время обусловливает возможности многообразных и подчас неожиданных практических применений комплексов никеля. Никельаммиачные комплексы, например, используют при гальваническом никелировании и катодном осаждении сплавов никеля с другими металлами.

Металлоорганические комплексные соединения, в которых никель связан с группами COC5H5, СN и другими (за исключением карбонила никеля - о нем разговор особый), - пока еще экзотика. Но число их множится, способы получения становятся все разнообразнее, и именно в этой области назрели очень интересные события, тем более что уже получены относительно стабильные комплексы. В них группа связанных друг с другом атомов металла стабилизируется лигандами различной химической природы.

Каталитические свойства никеля были обнаружены еще в 1823 г., но потребовалось почти столетие, чтобы от эпизодических наблюдений химия перешла к систематическому изучению превращений на никелевых катализаторах. Ныне никель - один из столпов каталитической химии. Существуют, по крайней мере, сотни исследований и патентов, посвященных разработке и изучению различных форм никелевых катализаторов; на изготовление катализаторов расходуется до 10% производимого в мире никеля.

Главная специальность металлического никеля в катализе - разнообразные реакции гидрогенизации. Это один из важнейших классов превращений в органической химии и технологии, основа многих промежуточных процессов в органическом синтезе и нефтехимии; получение твердых жиров из жидких гидрогенизацией последних на никеле даже развилось в особую отрасль промышленности.

В последние годы никель как катализатор проник и в область электрохимических процессов; наибольшие перспективы имеет здесь каталитическое окисление водорода в топливных элементах.

Карбонил никеля

В 80-х годах прошлого века в лаборатории Людвига Монда - крупного инженера-химика и промышленника, одного из основателей химической индустрии Англии - шла работа по очистке газов от примеси окиси углерода. Окись углерода пропускали над накаленным никелем. Случайно заметили, что по окончании опыта, когда никель почти остыл, пламя отходящей окиси углерода из бесцветного сделалось белым. Непонятный факт стал интригующим, когда выяснилось, что это белое пламя на холодном фарфоре оставляет металлический налет. Казалось совершенно невероятным, чтобы такой металл, как никель, давал летучее соединение с окисью углерода. Опыты были повторены еще и еще раз. Когда избыток скиси углерода был поглощен аммиачным раствором хлористой меди и исследователям - Монду, Лангеру и Квинке - удалось сконденсировать в смеси снега с солью первые капли тяжелой бесцветной жидкости, они окончательно уверовали, что никель дает соединение с окисью углерода. Новое вещество - одно из самых интересных соединений элемента

№ 28 - назвали карбонилом никеля. Карбонил никеля потряс воображение химиков мира. Соединение тяжелого металла с газом - жидкое, текучее, летучее, как эфир! ФормулаNiC4O4, не укладывающаяся ни в какие представления о валентности. Карбонилу никеля сначала приписывали циклическую формулу

{mosimage}

но многим химикам она казалась недостоверной. Менделеев писал: «Мне кажется, что ныне еще рановременно судить о строении столь необыкновенного вещества, как Ni(CO)4». Лишь когда развились физические методы исследования молекул (рентгеновский, электронографический, спектроскопический), удалось установить, что на самом деле молекула карбонила никеля - тетраэдр с атомом никеля в центре.

Природа химических связей в карбониле никеля и сейчас остается интереснейшим объектом и для теоретиков, и для экспериментаторов.

Своеобразны химические свойства карбонила никеля: он не вступает в реакции соединения. (Это и привело к выводу, что его молекула химически насыщена.) Атом никеля в карбониле нульвалентен, он имеет 18-электронную оболочку, как у благородного газа. Но химическая насыщенность карбонила никеля не означает химической инертности - это весьма реакционноспособное вещество. Группы CO в карбониле никеля легко замещаются другими молекулами и радикалами, например PH3PF3CN'; таких производных карбонила никеля, хотя бы с одной карбонильной группой, замененной на что-то иное, сейчас синтезировано уже несколько сот.

На подобных реакциях замещения основано каталитическое действие карбонила никеля во многих реакциях органической химии.

Карбонил никеля легко взаимодействует с кислородом, давая окислы никеля и свободную окись углерода; аналогичная реакция протекает с элементарной серой. Смесь паров карбонила никеля с воздухом самопроизвольно вспыхивает, а иногда и взрывается. Если к тому же вспомнить о сильной токсичности карбонила никеля, то можно посочувствовать исследователям, впервые столкнувшимся с этим веществом. В свое время оно было одним из наиболее ядовитых веществ, известных человеку, и состояло в списках боевых отравляющих веществ ряда держав. Теперь карбонил никеля переведен в список просто вредных веществ. Предельно допустимая концентрация его в воздухе производственных помещений 0,0005 мг/м3.

Задолго до того, как прояснилась природа удивительной молекулы, и были изучены ее химические реакции, Монд разгадал практическую ценность открытого в его лаборатории вещества; раз реакция синтеза карбонпла никеля обратима, можно, действуя окисью углерода на никельсодержащий материал, «испарять» никель в виде карбонила, а затем, нагревая карбонил, получать чистый металл.

Через несколько лет Монд и Лангер построили металлургический завод нового типа, где пышущие жаром металлургические печи впервые были заменены химическими реакторами.

На заводе Монда в Южном Уэльсе (он действует и ныне, являясь одним из крупнейших никелевых заводов мира) синтез карбонила никеля ведут при атмосферном давлении, а пары карбонила разлагают на движущихся - чтобы не срастались - горячих никелевых шариках. На них оседает никель из карбонила. Шарики «растут». Позже был найден другой вариант карбонил-процесса, более интенсивный: синтез карбонила никеля происходит при высоком давлении окиси углерода (до 250 атм), а разложение - в горячих полых трубах, установленных вертикально. Сверху в них подают пары или брызги карбонила, а внизу собирают выпавший никелевый «снег» - порошок из сросшихся между собой мельчайших кристаллов никеля, которые возникли при распаде молекул Ni(CO)4.

«Карбонильный никель», особенно порошковый, отличается рекордной чистотой; он незаменим в производстве металлокерамики.

Термическое разложение карбонила никеля - способ получения не только металлического никеля как такового, но и никелевых покрытий. Этот способ может быть оформлен весьма элегантно. Например, нить расплавленного стекла выпускается из фильеры в камеру, содержащую пары карбонила никеля, и там покрывается блестящей пленкой. Никелированные стеклянные нити - перспективный материал для специального приборостроения и радиотехники. Редкое изящество карбонильного способа получения никеля, пожалуй, лучше всего выражено фразой Кельвина: «Монд дал крылья тяжелым металлам».

 

Подведем итог. Во-первых, никель и его сплавы - важные конструкционные материалы. Во-вторых, огромно значение никеля и его соединений для современной химии и химической технологии. В-третьих, он стал уже и элементом энергетики. Значит, есть все основания назвать никель трижды современным элементом.

Все дальнейшие короткие тексты шли в журнале в качестве подверстки. Последний из них, «Никель и малая энергетика», был написан по заказу редактора В. В. Станцо другим автором, имя которого мне неизвестно.

Из глубины

Наиболее достоверная из гипотез строения Земли утверждает, что ее ядро, как и железные метеориты, состоит из железоникелевого сплава - 90,85% Fe, 8,5% Ni и 0,6% Co. Оно заключает в себе чудовищную массу никеля - около 17 · 1019 т - почти весь никель нашей планеты (общее его количество оценивается в 17,4 · 1019 т).

В тонкую поверхностную кору Земли проникли лишь немногие из его атомов - в среднем один из ста тысяч. Часть этих атомов образовала вместе с медью и серой скопления сернистых минералов. (Несколько миллиардов лет спустя человек обнаружил эти скопления и назвал их сульфидными медно-никелевыми рудами.) Другие атомы никеля до самой поверхности Земли двигались в окружении железа, магния и хрома. Но здесь спутники никеля окислились, и часть их ушла прочь в виде гидроокисей.

Обогащенные никелем невзрачные землистые остатки ныне называются окисленными никелевыми рудами.

Изотопы никеля

Две трети никеля, содержащегося в земной коре, приходится на долю изотопа 58Ni. В природе найдены пять изотопов этого элемента, все они стабильны. Еще восемь изотопов никеля с массовыми числами 54, 55, 56, 57, 59, 63, 65 и 66 получены в разные годы искусственным путем. Самый стабильный из них 59Ni имеет период полураспада 75 тыс. лет, а самые короткоживущие изотопы этого элемента - 54Ni и 55Ni - меньше 5 минут.

 

Никель и жизнь

В растениях в среднем 5·10-5 весовых процентов никеля, в морских животных - 1,6·10-4, в наземных - 1·10-4, в человеческом организме - 1...2·10-4. О никеле в организмах известно уже немало. Установлено, например, что содержание его в крови человека меняется с возрастом, что у животных-альбиносов количество никеля в организме повышено, наконец, что существуют некоторые растения и микроорганизмы - «концентраторы» никеля, содержащие в тысячи и даже в сотни тысяч раз больше никеля, чем окружающая среда. Однако, подобные факты не проливают света на главный вопрос - следует ли считать никель незаменимым, специфически действующим микроэлементом. Физиологическая роль его до сих пор непонятна.

Две стороны медали

Некоторые растения под влиянием избытка никеля принимают необычные формы. Поиск таких форм - полезное средство разведки никелевых месторождений. Но избыток никеля в почвах имеет и обратную сторону: так, он является причиной болезни глаз у скота на Южном Урале и заболевания «боанг» у кокосовых пальм на Гавайских островах (пальмы, пораженные «боангом», дают пустые орехи).

Еще один источник никеля

В золе углей Южного Уэльса в Англии - до 78 кг никеля на тонну. Чем не никелевая руда, вдобавок уже добытая из земли, измельченная и доставленная в промышленный центр!

Повышенное содержание никеля в некоторых каменных углях, пефтях, сланцах говорит о возможности концентрации никеля ископаемым органическим веществом. Причины этого явления пока не выяснены.

Королевская посуда

Никелированная посуда сейчас стала привычной. Но еще 100 лет тому назад никель был экзотическим металлом, и утварь из него была доступна только очень богатым людям. В никелевой посуде готовили пищу императору Австрии. В 80-х годах прошлого века никель перестал быть роскошью. Но тут перед никелевой посудой возникло новое препятствие: как раз в это время Франца Иосифа поразила неизвестная болезнь, и причину королевского недуга врачи приписали никелю. Немедленно последовало законодательное запрещение применять никель для изготовления посуды. Лишь через 20 лет после специальных исследований запрет был снят. Никель и ныне заменяет столовое серебро - обычно в виде никелированного медно-никелевого сплава.

Из родословной никелевых сталей

В 1799 г. Ж.Л. Пруст обнаружил присутствие никеля в «метеорическом железе» и предположил, что издавна известная стойкость «небесного металла» к ржавлению обусловлена именно примесью никеля. Эта догадка привлекла внимание молодого Фарадея. В 1820 г. Фарадею вместе с ножевым мастером Стодардом действительно удалось выплавить «синтетическое метеорное железо» с повышенной коррозионной стойкостью. Это был первый железоникелевый сплав, искусственно приготовленный человеком. Но сплав этот был ни на что не пригоден: ковкость его была гораздо хуже, чем у железа. Лишь в конце прошлого века, когда металлурги научились готовить ковкий никель, им удалось получить настоящую никелевую сталь. Три процента никеля почти удвоили предел упругости стали, на треть повысили ее механическую прочность и вдобавок улучшили ее коррозионную стойкость.

По принципу железобетона

Что такое железобетон - известно всем. Теперь представьте себе, что вместо смеси цемента с гравием взят никель, а арматурой служат распределенные в нем частицы тугоплавкого вещества, например окиси магния, алюминия или тория, или карбида вольфрама, титана, хрома. Такие гибридные материалы сочетают химическую стойкость никеля с очень высокой жаропрочностью. Способы получения их различны. Есть, например, такой: смешивают топкий порошок никеля с порошком «арматуры» и спекают эту смесь. Поступают и иначе:продувают кислородом расплав никеля и алюминия; алюминии переходит в Al2O3, а более стойкий к окислению никель сохраняется в металлическом состоянии. Этот же способ, «вывернутый наизнанку», выглядит так: расплав смеси окислов никеля и магния продувают водородом - восстанавливается только никель. Найден и совсем иной принцип - никелирование частиц «арматуры». Никелирование можно вести из газовой фазы, разлагая карбонил никеля на нагретых частицах. Полученный порошкообразный металл прессуют в заготовки изделий, а затем спекают. При этом исключается трудоемкий процесс механической обработки.

Никель в помаде

Любой студент-химик знает, что образование алого осадка при добавлении диметилглиоксима к аммиачному раствору анализируемой смеси - лучшая реакция для качественного и количественного определения никеля. Но диметилгли-оксимат никеля нужен не только аналитикам. Красивая глубокая окраска этого комплексного соединения привлекла внимание парфюмеров: диметилглиоксимат никеля вводят в состав губной помады. Некоторые из подобных диметилглиоксимату никеля соединений - основа очень светостойких красок.

Никель и малая энергетика

Собственно говоря, «малая энергетика» не такая уж малая. Если сложить мощности всех химических источников тока, установленных в самолетах и транзисторных приемниках, автомобилях и электробритвах, тракторах и карманных фонариках, электрокарах и искусственных спутниках, то, наверное, полученная сумма будет соизмерима с многозначными числами, которыми выражается мощность крупнейших ГЭС и ГРЭС. Роль никеля в конструкциях малой энергетики ведущая.

Самые распространенные «минусы» в химических источниках тока - это цинк, кадмий, железо, а самые распространенные «плюсы» - окислы серебра, свинца, марганца, никеля. Соединения никеля используются в производстве щелочных аккумуляторов. Кстати, железоникелевый аккумулятор изобретен в 1900 г. Томасом Алва Эдисоном. Положительные электроды на основе окислов никеля имеют достаточно большой положительный заряд, они стойки в электролите, хорошо обрабатываются, сравнительно недороги, служат долго и не требуют особого ухода. Этот комплекс свойств и сделал никелевые электроды самыми распространенными. У некоторых батарей, в частности цинково-серебряных, удельные характеристики лучше, чем у железоникелевых или кадмийникелевых. Но никель намного дешевле серебра, к тому же дорогие батареи служат намного меньше.

Окисноникелевые электроды для щелочных аккумуляторов делают из пасты, в состав которой входят гидрат окиси никеля и графитовый порошок. Иногда функции токопроводящей добавки вместо графита выполняют тонкие никелевые лепестки, равномерно распределенные в гидроокиси никеля. Эту активную массу набивают в различные по конструкции токопроводящие пластины.

В последние годы получил распространение другой способ производства никелевых электродов. Пластины прессуют из очень тонкого порошка окислов никеля с необходимыми добавками. Вторая стадия производства - спекание массы в атмосфере водорода. Этим способом получают пористые электроды с очень развитой поверхностью, а чем больше поверхность, тем больше ток. Аккумуляторы с электродами, изготовленными этим методом, мощнее, надежнее, легче, но и дороже. Поэтому их применяют в наиболее ответственных объектах - радиоэлектронных схемах, источниках тока в космических аппаратах и т.д.

Никелевые электроды, изготовленные из тончайших порошков, используются и в топливных элементах. Здесь особое значение приобретают каталитические свойства никеля и его соединений. Никель - прекрасный катализатор сложных процессов, протекающих в этих источниках тока. Кстати, в топливных элементах никель и его соединения могут пойти на изготовление и «плюс» и «минуса». Разница лишь в добавках.

Три цитаты

«Это металлическое вещество не нашло каких-либо применений, и главное внимание химиков, которые его исследовали, было направлено на получение его в чистом состоянии, что, однако, до сих пор не достигнуто».

У. Никольсон. Основания химии. Лондон. 1796.

«Если открыты будут богатые месторождения никеля, то этому металлу предстоит обширное практическое применение как в чистом состоянии, так и в форме сплавов».

Д.И. Менделеев. Основы химии. СПб., 1869.

«Среди главнейших в современной технике металлов никелю принадлежит одно из первых мест».

И.И. Корнилов. Никель и его сплавы, М.. 1958.